Еврейка - Алеся Ранимая

Сцена из триллера: молодая мама приходит на открытую городскую площадку с двухлетним ребёнком, отпускает его побегать и вдруг, по неизвестной причине, слепнет.

Даю время на работу воображения.

А теперь настоящая история.

Не очень молодая, но тоже когда-то мама, приходит в открытый городской парк с собакой, оглядывается по сторонам и, зная, что совершает преступление, спускает собаку с поводка: «Парк такой пустой, а Пиня такой послушный, да и ноги уже не те ходить с ним — пусть побегает». Через пару минут у Валентины Николаевны случается первый из трёх последующих инсультов, и она слепнет.

Она понимает, что паниковать бессмысленно, а так хочется!

Еле сдерживая подступающие слёзы, она нащупывает в кармане пальто телефон. Уставшие пальцы скользят по гладкой поверхности сенсорного экрана — даже имея зрение, Валентина не всегда могла с ним справиться.

Слышно, как бегает по парку Пиня, шуршит по траве лапами. Она вытягивает руку, щупает вокруг себя воздух и почему-то вспоминает утренний разговор с дочерью.

— Да, он кастрированный, все прививки, — дочь говорит по телефону. — Порода? Пинчер, поэтому и Пиня, понимаете?

Пиня кладёт свою голову на стол и печально смотрит на Валентину, та отщипывает кусочек хлебушка и украдкой следит за передвижениями дочери по кухне.

— Нет, мы не можем его привезти, у меня мама болеет, я её одну не могу оставить. Поэтому и отдаём. Мы же его сами выкормили, малышом взяли! Он ещё… Нашли? Нет, что вы, не нашли, нам это… знакомые отдали, у них собака родами померла, им тяжело было.

Валентина Николаевна кладёт перед Пиней кусочек, тот исчезает в пасти. Пиня делает полшага и пересекает маленькую кухню, радуется, толкает дочь и снова кладёт голову на скатерть.

— Мама!

Валентина Николаевна вздрагивает и виновато смотрит на дочь, Пиня тоже, но голову со стола не убирает.

— Мама, — прикрывая трубку рукой, — нельзя кормить его хлебом!

— Да кто кормит?

— Мама, ну не ты же потом эти кучи слоновьи по дому собираешь! — Дочь забывается в досаде и взмахивает обеими руками, телефон описывает полукруг перед пининой мордой. — Ты видела, как он серит?!

Тут же опомнившись, в трубку:

— Алло? Это я не про… Ну вот, бросили. Вот же я дура! Нервы совсем ни к чёрту!

Дочь досадует на себя, на телефон, в её голосе чувствуется солёная горечь.

Валентина даёт Пине ещё кусочек.

— Мама! Ну что мне с тобою делать?!

— Давай оставим его, пожалуйста.

— Мама, если ты хочешь жить со мной — то без него. А сама ты жить уже не можешь. Нам нечем оплачивать две квартиры, мама!

— Ну вспомни, как мы его нашли в коробке, такого маленького, чуть больше котёнка, как кормили из сосочки, как пеленали его, кто же мог подумать, что он не пинчер, а такой волкодав огромный! Даже папа…

— Ой, не говори мне за папу!

— Папе бы не понравилось, что мы с ним вот так.

— Папа мечтал от него избавиться! Он объявления клеил!

— Неправда, я бы заметила!

— Ты? Заметила? Не смеши меня!

Дочь не унимается, продолжает:

— А после того как он тебя с ног сбил и тогда ещё, когда повалил — он усыпить его хотел, тайком от тебя.

— Неправда, как бы он мне объяснил? Как бы он мне в глаза…

— Сказал бы, что сорвался с поводка, и машиной сбило, делов-то тебя обмануть?!

Валентина Николаевна встаёт и идёт в ванную. Пиня неуклюже следует за ней, перегораживает собою проход, встаёт между женщинами, и дочь не смеет приблизиться.

Валентина кричит:

— Ну давай переедем на периферию, в какой-нибудь Кармиэль? Там всё очень дёшево, и я смогу с ним много гулять.