Без воды - Теа Обрехт

– Ну и пусть в Эш-Ривер перебирается! – тут же заявила Нора. – Вот уж тамошние женщины будут рады, когда он начнет к ним в окна подглядывать!

– Нам всем довольно скоро перебираться придется, – спокойно заметил Эммет.

И эти его слова, пожалуй, больше всего задели Нору: неужели, гневно думала она, у него совести не хватает говорить о подобных перспективах хотя бы мрачным тоном? Ведь в его голосе, пожалуй, звучит даже некое приятное возбуждение, некое предвкушение новых возможностей! Что ж, конечно, это прекрасная возможность оставить позади все свои ошибки и промахи. Нельзя обвинять человека в том, что он потерял дело своей жизни, поскольку его родной город стал банкротом.

– Если бы ты все-таки собрался с силами и закончил свое опровержение, у нас, наверное, сохранилась бы хоть какая-то возможность замедлить развитие этого безумия, – ледяным тоном сказала Нора.

– Я не хочу спешить и старательно обдумываю каждое слово.

– А почему бы тебе не посоветоваться с кем-то из тех, для кого эта проблема является куда более насущной? Например, с Десмой?

– С Десмой? Она мужа оплакивает. И у нее хватает проблем с оформлением тех двух участков, на которые они с Руисом заявку подавали, это же куча разных бумаг, а жулики из Земельного управления все время ее торопят. Так что Десму сейчас лучше не беспокоить.

– А как насчет других подписчиков? Или твою газету больше никто не читает?

– Я ведь уже говорил: никаких писем на эту тему к нам не поступало.

– Просто люди поняли, что ты никогда ничего не напечатаешь! Все просто ошеломлены твоим затянувшимся молчанием, Эммет! В последние месяцы твоя газета публикует разве что прогноз погоды и всякие забавные истории о том, кто к кому в наш город приезжает.

Так всегда бывало: чем сильней во время их ссор злился Эммет, тем спокойней с виду он становился. Он прямо-таки застыл на месте, а его нижняя челюсть казалась каменной и почти не двигалась, когда он с расстановкой процедил сквозь зубы:

– Пойми, Нора, мы потеряли свое место в Законодательном совете, как только Мерриону Крейсу удалось подкупить наших законодателей, сунув каждому в карман пачку своих грязных скользких денег. И теперь совершенно бессмысленно ворошить прошлое.

– Тогда позволь это сделать мне, – решительно заявила Нора. – Позволь мне что-нибудь написать.

– Ты же все равно не станешь этого делать.

– Позволь ей, пап! – снова подал голос Роб.

– Мне же не обязательно подписываться своим собственным именем, Эммет.

Теперь мальчики наблюдали за ними очень внимательно. Эммет снял очки.

– Запомни раз и навсегда, Нора: мы не будем бодаться с газетой Мерриона Крейса, когда до выборов, которые он намерен выиграть, остается всего три месяца.

– Возможно, если б у нас хватило храбрости, мы не оказались бы до такой степени утонувшими в долгах! – с новым приливом ярости заговорила Нора. – И ты не испытывал бы облегчения при одной лишь мысли о том, что, когда Амарго окончательно обанкротится, тебе можно будет бросить и наш дом, и твой печатный станок, и твою газету!

Все-таки Эммет обладал невероятным терпением. Он помолчал, внимательно на нее глядя, а потом спокойно сказал:

– Ну хорошо. Раз уж ты, черт подери, так рвешься в бой, то, может, тебе и впрямь полегчает, если ты все свое возмущение на бумаге изложишь?

* * *

И Нора, вняв совету мужа, с воодушевлением принялась за работу. Много лет она ничего, кроме писем, не писала, и сейчас очень старалась собрать все свои мысли воедино и направить их к одной великой цели, но непослушные мысли то и дело разбегались в разные стороны, вспугнутые очередной вспышкой ее гнева. В последний раз перечитав письмо Ферди Костича – было четыре часа утра, и за окном плыли грязноватые предрассветные сумерки, – она, прежде чем порвать это чертово письмо и выкинуть его в уборную, ухитрилась-таки написать нечто весьма пространное в защиту жизни в Амарго. Она напомнила о первых днях существования города, когда он представлял собой всего лишь лагерь поселенцев при серебряном руднике на берегу Большого Раздвоенного Ручья; она описала первых здешних фермеров, Десму и Рея Руис, сумевших выдержать и засуху, и грабежи; она рассказала, как маленькая группа первопоселенцев даже ночевала в одной полотняной палатке; она не забыла и шерифа Харлана Белла, который в первое время всего лишь развозил почту и даже не мечтал стать шерифом, и Дока Альменару, променявшего сытую и праздную жизнь в Сан-Франциско на возможность творить добро на этой богом забытой засушливой земле.

Нора и сама удивлялась – особенно если учесть, сколько негативных чувств она испытала, впервые приехав в Амарго, – с какой доброжелательностью, мгновенно пробудившейся в ее душе, она обо всем этом пишет. Возможно, правы были старики, говоря, что со временем всегда начинаешь сентиментально относиться к собственной жизни, как бы на самом деле она ни была прожита.

А может, она все-таки действительно умеет писать?

Но чем подробней она описывала то, что должно было стать как бы отправной точкой ее будущей статьи, тем ярче проступали лежавшие в основе этого истины, и ей уже начинало казаться, что эти истины одерживают победу над той целью, которую она себе наметила. Нельзя рассказывать о жизни в Амарго и не упомянуть об одиночестве. Или о змеях. Или о том печальном факте, от которого никуда не денешься: эта некогда зеленая долина обманула многих фермеров, которые год за годом возлагали надежды на зимние снегопады, однако в радиусе сотни миль в последние две зимы не случилось ни одного настоящего снегопада, а поэтому не ожили даже те тонкие нити чистой воды в пересохших arroyos, на которые поселенцы, собственно, и делали ставку.

А еще, конечно, об этой ужасной жаре.

О жаре лучше даже не вспоминай, услышала она голос Ивлин, словно та стояла у нее за плечом. Иначе тебе придется рассказать и обо мне, а это точно ничем хорошим не кончится.

Но если даже жизнь в их маленьком городке и была, честно говоря, далеко не райской, то, может быть, сплотить жителей Амарго удастся, правдиво рассказав им, чего городу будет стоить потеря места в Законодательном собрании Территории? Амарго уже утратил почтовое сообщение с двумя крупными городами. За этим последует закрытие торгового центра и почты, остановятся грузовые перевозки. Центральная часть города неизбежно начнет разрушаться. Люди столкнутся с необходимостью по три, а то и по четыре дня добираться до почты или до магазина, чтобы купить муки или хотя бы просто увидеть еще хоть одну живую душу. В итоге вскоре окажутся заброшенными не только те, пока еще пустые, участки, на которые поселенцы подали заявку, но и возделанные земли на фермах – и это отступление будет куда более мощным, чем даже то, что было вызвано засухой. И что потом? А потом на всех освободившихся участках, которые Меррион Крейс давно потихоньку скупает у тех, кто уже почувствовал себя побежденным, и у тех, кто просто решил продать свою землю, станут пастись стада Крейса, и он не будет должен ни гроша тем, кто тяжким трудом расчистил и возделал эти акры земли. А Крейсу останется только дождаться, когда в ручьях снова зашумит вода и все вокруг зазеленеет – только тогда здесь уже не будет никого, способного ему возразить, не будет ни чужих ферм, ни оград, которые сейчас его стадам приходится обходить. Разве ж не к этому он стремится?