Мотылек - Поппи Адамс

Когда она поднимает одеяло и забирается под него, я морщусь – она скомкала мне всю постель. Впрочем, это уже не имеет значения: честно говоря, поправить всю постель лишь ненамного труднее, чем одну сторону. Простыня скреплена с одеялом английскими булавками, а внизу ее надо особым образом подвернуть. Я терпеть не могу, когда крепление на постели ослабевает и можно выпрямить ногу, не ощутив никакого сопротивления. Если бы не Виви, я бы сейчас встала, сняла все белье с кровати и стала заправлять ее с нуля. На это уходит пятьдесят пять минут, и у меня разработан специальный метод. Обычно я делаю это раз в две недели, когда стираю белье. Я знаю, какое это нудное занятие, поэтому каждый вечер, ложась спать, я поднимаю одеяло лишь на столько, на сколько необходимо, чтобы аккуратно забраться вовнутрь. Очутившись под одеялом и убедившись, что оно туго натянуто по всему периметру кровати, я замираю на месте и лежу так всю ночь. Когда я встаю среди ночи, то вылезаю из постели тоже очень аккуратно – посторонний человек, зайди он сюда, никогда бы не догадался, что в моей кровати кто-то спал.

Я ни за что на свете не сказала бы Вивьен «нет» в ответ на просьбу пустить ее под одеяло – тем более что она предлагает мне такие близкие отношения! Когда мы были детьми, она часто забиралась в мою кровать, если чувствовала себя одинокой или боялась воя ветра. Кроме того, нередко у нее прямо среди ночи возникала нужда обсудить гот или иной вопрос, и дождаться утра не было никакой возможности. Тогда я считала это большой честью для меня, да и теперь, если забыть о необходимости выполнить утомительную процедуру по заправке кровати, я испытываю те же чувства. Вивьен всегда великолепно умела заставить меня почувствовать собственную важность: она давала понять, что ее мир и мой – это один и тот же мир, и никаких преград между ними не существует.

«Мы с Джинни идем на прогулку», – обычно заявляла она, не спросив моего согласия. Но я все равно ощущала себя избранной, единственным человеком на свете, которому дарована честь гулять вместе с ней.

Поэтому, когда Вивьен спрашивает у меня разрешения залезть под одеяло, я чувствую себя польщенной. Она ложится с той стороны, где когда-то спала мама, и сворачивается в клубок – словно маленькая девочка из моего детства. Ее голова лежит на собственном плече, рука же вытягивается, и пальцы начинают ощупывать готическую резьбу изголовья кровати у нее за спиной. Она изучает кровать так, как это делал бы слепой. На какое-то время она словно куда-то уходит, вся поглощенная ощущениями на пальцах. Меня не покидает мысль, что с каждой минутой, проведенной в ее обществе, она все меньше кажется мне пожилой женщиной, которая появилась вчера на пороге моего дома, и все больше – девочкой, которую я так обожала.

Я смотрю на нее, лежащую рядом со мной. Больше всего изменились ее глаза. Когда-то они были ярко-голубыми, с россыпью осколков серебра, благодаря которым они сверкали. Они казались такими же живыми и завораживающими, как сама юная Виви. Теперь же они выцвели до невыразительного серо-голубого оттенка – так на них подействовала прожитая Вивьен жизнь.

– В деревне остался кто-нибудь из моих знакомых? – наконец спрашивает она.

– Думаю, что нет. Правда, Майкл до сих пор здесь – он живет в бывшей конюшне.

– Что ж, я так понимаю, он больше не занимается садом, – говорит Виви.

Она имеет в виду непролазные заросли – настоящие джунгли, в которые превратились когда-то ухоженные террасы и луг.

– Не занимается. Он ставит павильоны в саду и проводит там вечеринки. Он заработал на этом кучу денег.

– Он купил наши оранжереи?

– Еще много лет назад – вместе с конюшней и участком земли рядом с нижней рощей. Он хранит там тенты.

Глаза Вивьен закрыты, но под веками бегают глазные яблоки – она внимательно меня слушает.

– Несколько лет назад он предложил мне продать ему дом, а самой переселиться в конюшню.

Виви резко открывает глаза, и в них мелькает что-то вроде старой искорки:

– Поменяться с садовником?! Куда катится мир? – Она громко смеется. – Наверное, в этом случае тебе также пришлось бы заниматься садом?

Я рассказываю ей, что дочь Шарлотты Дэвис Эйлин теперь живет в Уиллоу-коттедж. От Майкла я знаю, что она вернулась несколько лет назад, после того как умерла ее мать.

– Впрочем, сама я ее не видела, – добавляю я. – Ты помнишь Дэвисов?

– Ну конечно! – отвечает она, подперев подбородок ладонью. – Миссис Дэвис и ее обожаемые лошадки… Как же их звали?

– Элис и Ребекка.

– Элис и Ребекка, – со вздохом повторяет Виви. – Точно. Джинни, твой чай уже остыл.

– Да ладно, – с грустным видом отвечаю я.

По правде говоря, я ни за что не стала бы его пить: в нем слишком много молока, и к тому же он расплескался на блюдце. Мой чай должен обладать точными пропорциями крепости и цвета, и при его приготовлении нужно обязательно следовать особой методике.