Антиглянец - Наталия Осс

– Может, оставишь здесь свой лимузин? Подвезти тебя до метро? – из черного BMW выглядывала Лия. Ведерникова сидела за рулем.

Да уезжай ты, наконец!

– Спасибо. Как-нибудь сама. А то… на эфир опоздает.

Я не могла назвать ее по имени. Прочесть ее имя в журнале – это одно. Но пропустить через собственные голосовые связки… Мне казалось, если я произнесу вслух – «Настя Ведерникова» – она, как Вий, станет сильнее меня. И тогда ничего уже не изменить. Хотя, о чем я думаю – что можно изменить?

Я стукнула по замку. Сигнализация завизжала и, наконец, поддалась. Че Бурашка, которую так умело водил шофер Канторовича, впустила меня внутрь.

Домой я добралась к двенадцати. Включила телевизор. Это давняя привычка – его сонное бормотание хорошо заполняет пустоту квартиры.

Разбрасывая одежду, защелкала пультом. По Первому – американский фильм. По «России» аналогично. По НТВ – сериал без начала и конца. МузТВ. Наша музыка. Ляля, Ариадна, Кассиопея – звезды с папиным бюджетом. Мимо. Дом имени Ксении Собчак. Нечего смотреть. На 15-й кнопке я споткнулась.

Настя сидела на своем троне, в голубом платье от Valentino. В журнале у нас было такое. Я запомнила.

– Доброй ночи. В моей студии и на ваших часах ровно 12. Это время After-party. Время модных людей, роскошных вещей и светских новостей, – говорила Ведерникова. Уверенная. Красивая. Потрясающая. Еще лучше, чем та Настя, которую я только что видела.

Я прилипла к кухонному телевизору – одна нога так и осталась в джинсах, рука шарила по столу в поисках зажигалки.

– Сегодня у меня особый гость. Исключительный. Тот, кто сегодня не имел чести с ним поздороваться, недостоин называться светским персонажем. Потому что сегодня, – Настя сделала мхатовскую паузу, – Андрей Сергеевич Кончаловский пригласил нас всех, всю Москву на презентацию своей новой картины «Глянец». Это уникальное событие – в режиме реального времени снимались первые сцены картины. И мы все стали персонажами его массовки. Здравствуйте, Андрей Сергеевич!

И она протянула руку.

Меня всегда коробил этот момент в программе. Кто это придумал – режиссер передачи или она сама? Инициатива в рукопожатии делала ее похожей на мужчину. К тому же не всякий гость готов тянуть руки – может быть, у него свои взгляды на равноправие. Как у Кончаловского, например.

– Доброй ночи, – и Кончаловский пожал тонкую Настину кисть.

На пальце у Ведерниковой сверкнуло кольцо. Канторович подарил?

– Андрей Сергеевич, скажите сразу, меня вырежете?

– Почему? Вы красивая девушка, вы только украсите картину.

– Спасибо за комплимент. Могу сделать встречный – я рада, что снялась в вашем кино даже в эпизоде. Теперь всем буду говорить, что дебютировала у Кончаловского. Такая честь не каждому актеру выпадает. А уж телеведущим тем более.

– Не скромничайте, вы, по-моему, дебютировали в «Ночном дозоре».

– Ну что вы, это был вампир, а не я.

У Ведерниковой была потрясающая способность переводить разговор на себя. Она представала в своей программе как равноценный своим героям персонаж. С точки зрения журналистики, это было некорректно. Но, возможно, таковы были законы светского жанра. Мне, конечно, приятнее думать, что она это делает специально, но как профессионал я должна быть объективна.

– Давайте про ваше кино. То, что я увидела сегодня на показе, убедило меня, что вы ненавидите глянец. Это была са­тира, злая сатира. Намного жестче, чем у Роберта Олтмана в «Прет-а-порте». Скажите, вы снимаете злое кино?

Я не верила своим ушам. Она задавала тот же вопрос, что и я. Теми же словами. Мы что, так одинаково думаем?

– Меня сегодня уже спрашивали об этом.

Спасибо, Андрей Сергеевич! Я прощаю вам мое ранение навылет.

– Я говорил и говорю, что западное сознание…

Кончаловский объяснял зрителям то, что пару часов назад услышала я.

Придется вычеркнуть эту часть из моего интервью. В газете меня учили, что в материале должен быть эксклюзив: то, что сказано только тебе или добыто лично тобой. К тому же бессмысленно печатать в журнале то, что все месяц назад услышали по телевизору.

– Вы говорите про сказку, в которой хотят жить люди. Но современная Золушка изменилась. Она уже не будет сидеть за печкой в ожидании принца. Женщина хочет профессиональной самореализации и финансовой независимости.

Я закурила. Что происходит?

– Вы научились повторять чужие клише. Но о какой независимости идет речь, когда семья, дети делают женщину полностью зависимой от мужчины? И это хорошо…

Я гипнотизировала телевизор, умоляя Кончаловского уйти от вопроса, выплыть на другую тему, но не убивать мой, мой (!) материал, записанный на диктофоне. Мы же говорили с ним всего минут двадцать, а у Насти целый час, за который она вытянет из него все. Все мое интервью до последней буквы. Он же не может ответить по-другому на тот же самый вопрос.

– Один из героев картины – тот самый Паша Гейдельман. Как вы относитесь к его идее, что любовь можно купить? И продать, соответственно. А ведь вы против консъюмеристского подхода.

Я не слышала ответа Кончаловского. Я смотрела на Ведерникову. Девушку в нежно-голубом платье. И пыталась понять – почему?

Почему она считает, что это возможно? У нее есть редакторы, ассистенты, целый штат людей, которые работают на программу и на нее лично! Что, никто лучше меня, случайно оказавшейся на презентации, не умеет придумывать вопросы?

Или это совпадение? Один мужчина. Одни вопросы.

Только не плакать! Завтра рано вставать, глаза опухнут.

– Получается такая детская сказка. Правильно? Мы ведь, как дети, в России играем в бриллианты, машины, яхты…

Я не заплакала. Я засмеялась. Теперь Настя цитировала не меня, а самого Кончаловского. Его ответ мне. То, что я говорила на стоянке. У Ведерниковой, оказывается, много бриллиантов и мало слов. Своих слов.

Я выключила телевизор. В квартире стало тихо. Включила чайник. Закурила.

Чайник взвыл, пошел на взлет, забурлил и отключился.

Месяц назад я решила сменить работу, чтобы избавиться от необходимости даже изредка видеть его. Теперь я вижу ее. Идиотка. Я выключила свет и вышла из кухни.