Правила одиночества - Самид Агаев

Получив заработанный червонец, Ислам простился с коллегами, дошел до Сабунчинского вокзала и сел на автобус, идущий в Дарнагюль, где находилось общежитие. Через несколько остановок рядом с ним освободилось место, он сел и тут же задремал. Проспать остановку он не боялся, ехал до конечной. Так и получилось, его растолкал какой-то доброхот из пассажиров. Студенческий городок.

Ислам вышел. Не чуя под собой ног от усталости, побрел в ближайшую столовую. О мясной поджарке он мечтал весь день. Взял вожделенное блюдо и кружку пива, как взрослый, но от боли в ногах даже есть не смог: поковырял в тарелке, сожалея о выброшенных деньгах, поднялся, вышел из столовой и, едва передвигая ноги, пошел к себе в общежитие. Ислам едва не плакал от усталости. Добрался до своей комнаты и рухнул на койку.

И будешь ты добывать хлеб в поте лица своего.

Или как там?

Виталик Маленький видел, как Ислам пошел в общагу, и был рад, что тот не заметил его. Это было Виталику на руку. Как бы он объяснил, что делает на своем посту? Кого ждет, если Джульетта уехала с родителями на дачу? Про дачу он соврал в последний момент, видя, что события принимают нежелательный оборот. Треп — это одно, а избить брата любимой девушки — совсем другое. Не факт, что Джульетта поступит так же, как и ее тезка из пьесы Шекспира. Правда, Ислам обещал не трогать Рубена, но как пойдет разговор — предсказать никто не может. Армяне тоже горячий народ, похитрее, чем азербайджанцы, — про себя любят говорить: мол, где армянин, там еврею делать нечего. Да и грузины люди темпераментные. При чем здесь грузины? А при том: папа Виталика, по свидетельству мамы, тоже был грузином, то есть вспылить мог кто угодно. И как потом показываться ей на глаза, вернее, с каким лицом показываться ей на глаза? А ведь дело на мази. В прошлый раз на вопрос «Нравлюсь я тебе?» — она промолчала, хотя обычно отвечала, что нет. Можно спугнуть робкое чувство. Вот если бы наоборот: братуха с дружками поймает его одного (при этом Виталик поплевал через левое плечо) — тогда да, это могло бы усилить ее чувство.

— Который час? — спросил Виталик у прохожего на чистейшем азербайджанском языке. Получив ответ, двинулся в сторону автобусной остановки, встречать. Вот-вот должна появиться — по субботам она ходит на курсы английского. Солнце скрылось — это хорошо, если немного опоздает — можно будет постоять в ночной тени соседнего с ее домом здания. Не доходя до остановки, Виталик остановился и повернул обратно. Али и Виталик Большой стояли у газетного киоска и веселились, окликая проходящих девушек. Виталик остановился в недосягаемости их взглядов и стал ждать.

Незадолго до этого друзья выпили по кружке пива и потому были слегка под кайфом. Увидев новую девушку, Али схватился за сердце и застонал. На удивленный взгляд девушки Виталик ответил:

— Видишь, милая, что с ним сделала твоя красота. Он ранен в самое сердце.

АЛИ добавил:

— Ахчи ее кес сиранум, цавоттанем.[11]

Девушка, едва сдерживая улыбку, ускорила шаг. Виталик, поглядев ей в след, неуверенно сказал.

— Слушай, кажется, эта та самая чувиха, которую Виталик клеит.

— Джульетта?

— Да.

Али одобрительно промычал, затем произнес:

— Ничего. Мне как раз такие нравятся. Может, у нее сестра есть?

— Насчет сестры не знаю, — насмешливо сказал Виталик, — но брат точно есть, не хочешь за братом приударить, а?

— А он что, педик?

— Откуда я знаю?

— А что болтаешь?

— Да просто пошутил, шутка юмора, ферштейн?

— Нет, после последней помывки в городской бане в ту субботу — нихт форштевень.

— Кто же тебя обидел в бане, сынок? — пробасил Виталик.

— Кто, кто — педики, кто же еще, помыться не дали, козлы! Только шайку в руки возьмешь — какая-нибудь сука подкатывает: «Намыль спинку, сынок». Вроде неудобно дяде отказать: начинаешь намыливать, а он, гад, начинает за конец тебя хватать, еле отбился.

Едва удерживаясь от смеха, Виталик сказал:

— Ну что же ты, Али? Уважил бы дядю, ты же комсомолец.

— А при чем здесь комсомол? — удивился Али.

— Комсомолец должен уважать старших, — назидательно сказал Виталик.

— Ара, пошел ты, — рассвирепел Али, — сам иди, своего дядю уважь.

— Но-но, — взвился Виталик, — я твоих родственников не трогаю.

Ссора нарастала, еще немного — и друзья сошлись бы в боевом клинче, но тут мимо прошел милиционер, и напряжение спало. Некоторое время стояли молча, затем Али при виде двух девушек, идущих мимо них, запел гнусавым голосом:

Я встретил девушку:

Полумесяцем бровь,

На щечке родинка,

А в глазах любовь,

Ах, эта девушка

Меня с ума свела,

Разбила сердце мне,

Покой взяла.

Девушки прыснули и ускорили шаг.

— О-о, — оживился, толкая локтем приятеля, Виталик, — Меджнун, кажется, ты имеешь успех. Твоя девичья фамилия не Омар Шариф?

— Нет, — сказал довольный Али, — моя фамилия Ален Делон, мистер Дарнагюль. Прошу любить и жаловать.

Друзья снялись с места и пошли за девушками. Через несколько метров они поравнялись с небольшим стеклянным кафе, из которого шел одуряющий запах жарившихся шашлыков. Али тяжело вздохнул и сказал:

— Когда-нибудь на этом месте я упаду в обморок.

— Ты что, голодный?

— Я постоянно голодный.

— Но ты же всегда съедаешь порцию каши Ислама!

— Мне таких порций надо десять, к тому же запах бараньего шашлыка даже сытого человека может свести с ума.

— Старик, я вообще не понимаю, как ты можешь думать о еде, когда мы идем за девицами.

— Хорошо тебе говорить, ты у дяди шашлык каждую неделю лопаешь, а я раз в полгода, когда на каникулы езжу домой.

— Попрошу без зависти.

— Мог бы и меня к дяде сводить.

— Я сам неловкость испытываю, когда к нему езжу, а ты хочешь, чтобы я тебя еще притащил.

— А что же ездишь, раз неловко?

— Голод, брат, не тетка.

— Это верно, в твоем случае, голод — дядька.

— Али, твоя какая, справа или слева? — спросил Виталик, желая сменить тему.

— Справа.

— Али, ты кем будешь работать, когда училище закончишь, штукатуром?

— Это еще почему?

— Ну, ты же на штукатура учишься.

— Штукатуром я не буду — между нами говоря, отец меня сюда отправил, чтобы от лишнего рта избавиться — здесь и кормят, и одевают целых три года. Выгодно.