Только с дочерью - Бетти Махмуди

Однажды вечером, когда только что стемнело, я сидела в гостиной Амех Бозорг и вдруг услышала зловещий рев летевшего над самой землей реактивного самолета, который приближался к нашей части города. Небо прорезали вспышки выстрелов противовоздушных орудий, а затем раздались резкие, громоподобные раскаты взрывов.

Боже правый! Значит, война докатилась до Тегерана.

Я повернулась, ища глазами Махтаб, чтобы бежать с ней в какое-нибудь укрытие, но тут Маджид, заметивший мой испуг, принялся меня успокаивать.

– Это всего лишь учения, – сказал он, – накануне военной недели.

Военная неделя, объяснил мне Махмуди, – это ежегодный праздник в честь побед исламского оружия в войне с Ираком, а косвенно и с Америкой – ведь все средства массовой информации внушали иранцам, что Ирак не более чем марионетка, вооружаемая и контролируемая Соединенными Штатами.

– Мы готовимся к войне с Америкой, – произнес Махмуди с нескрываемым удовольствием. – Во имя торжества справедливости. Ведь твой отец убил моего отца.

– Что ты имеешь в виду?

Махмуди разъяснил: во время второй мировой войны, когда мой отец служил в американской армии, его часть стояла в Абадане, на юге Ирана, а отец Махмуди, будучи военным врачом, лечил американских солдат от малярии и в конце концов заразился и умер.

– Теперь вы за это заплатите, – изрек Махмуди. – Твой сын Джо погибнет в войне с Ближним Востоком. Можешь не сомневаться.

Я видела, что Махмуди меня просто изводит, и все же не могла провести грань между реальностью и его садистскими фантазиями. Я выходила замуж за совершенно другого человека. Так как же мне было понять, где реальность, а где вымысел?

– Пошли, – сказал он, – мы должны подняться на крышу.

– Зачем?

– На демонстрацию.

Это могло означать только одно: демонстрация будет антиамериканской.

– Нет, я не пойду, – ответила я.

Не говоря ни слова, Махмуди поднял Махтаб на руки и вынес ее из комнаты. Она закричала от страха и неожиданности, пытаясь вырваться, но он держал ее железной хваткой.

Вскоре сквозь открытые окна я услышала разносившиеся отовсюду безобразные выкрики. «Мааг барг Амрика!» – скандировал хор голосов с крыш. Я уже знала, что означает эта фраза, так как множество раз слышала ее в иранских последних известиях, – «Смерть Америке!».

«Мааг барг Амрика!»

Крики становились все громче и неистовее. Я зажала уши ладонями, но это не помогало. «Мааг барг Амрика!»

Я плакала от жалости к Махтаб, которая находилась на крыше вместе со всеми родственниками, в стальных объятиях одержимого отца, требовавшего от нее ненависти к своей стране.

«Мааг барг Амрика!»

В ту ночь в Тегеране слились воедино четырнадцать миллионов голосов. Перекатываясь с крыши на крышу, набирая силу, доводя людей до исступления, этот сокрушительный, невыносимый речитатив разрывал мне сердце.

«Мааг барг Амрика! Мааг барг Амрика! Мааг барг Амрика!»

– Завтра мы едем в Кум, – объявил мне Махмуди.

– Что это такое?

– Теологический центр Ирана. Священный город. Завтра первая пятница мохаррама – месяца скорби. В Куме находится гробница. Наденешь черную чадру.

Я вспомнила нашу кошмарную поездку в Рей, которая завершилась тем, что отец избил собственную дочь. Зачем этой семье надо было таскать нас с Махтаб за собой по святым местам?

– Я не хочу туда ехать, – сказала я.

– Поедешь.

Зная мусульманские законы, я выдвинула веский аргумент:

– Я не могу приблизиться к гробнице. У меня менструация.

Махмуди нахмурился. Всякий раз это служило напоминанием о том, что даже по прошествии пяти лет после появления на свет Махтаб я не могла родить ему еще одного ребенка – сына.

– Все равно поедем.

На следующее утро мы с Махтаб проснулись в состоянии глубокой подавленности. У Махтаб был понос – реакция на нервное перенапряжение, к которой я уже привыкла.

– Ей нездоровится, – сказала я Махмуди. – Лучше оставить ее дома.

– Мы поедем все вместе, – сурово повторил Махмуди.

В отчаянии я оделась по всей форме: черные шаровары, длинные черные носки, черное манто и черный русари поверх головы. Затем я завернулась в ненавистную черную чадру.

Мы отправились в машине Мортезе, племянника Махмуди, вместе с Амех Бозорг, ее дочерью Фереште, самим Мортезе, его женой Настаран и веселой дочуркой Нелуфар. Прошла целая вечность, прежде чем мы выехали на шоссе, затем еще два часа пути – бампер к бамперу с другими машинами, до отказа набитыми правоверными, – по окрестностям, столь же унылым, как мое настроение.

Кум оказался городом, покрытым красно-коричневой пылью. Улицы здесь были немощеные, и множество машин поднимали облака удушливой пыли. Когда мы выбрались из автомобиля, наша пропитанная потом одежда превратилась в корку грязи.

В центре площади находился бассейн размерами с олимпийский, вокруг которого сгрудилась крикливая толпа паломников, и каждый старался приблизиться к краю воды для совершения ритуального омовения перед молением. Присутствующие не проявляли особой любви к ближнему. Счастливчики вовсю работали локтями и коленками, обороняя свои позиции у края воды. То и дело раздавался внезапный всплеск и сердитый крик того, кто неожиданно получил «крещение».

Ни я, ни Махтаб не собирались участвовать в молении и потому стояли в сторонке, поджидая остальных.

Затем женщины и мужчины разделились, и мы с Махтаб последовали за Амех Бозорг, Фереште, Настаран и Нелуфар в женскую половину храма. В гуще народа невозможно было даже наклониться, чтобы снять туфли, мы их просто скинули и придвинули к горе чужой обуви.

Махтаб толкали со всех сторон, и она испуганно сжимала мне руку; мы вошли в огромное помещение, стены которого были украшены зеркалами. Из громкоговорителей неслась мусульманская музыка, но и она не могла заглушить голосов многих тысяч женщин в черных чадрах, которые, сидя на полу, били себя кулаками в грудь и возносили молитвы. По щекам у них струились слезы по усопшим.

Гигантские зеркала были отделаны золотом и серебром, многочисленные отражения драгоценных металлов создавали сияние, резко контрастировавшее с черными чадрами молящихся. И зрительный, и слуховой эффекты были завораживающими.