Шлюпка - Шарлотта Роган

О существовании Генри я узнала из раздела светской хроники «Нью-Йорк таймс», где появилась его фотография («сын тех-то», «работает там-то», «обручен с такой-то» — и так далее и тому подобное), затесавшаяся между подробностями великосветского приема по случаю его помолвки и внушительным родословным древом невесты. Эта информация меня заинтриговала, тем более что в тот период место гувернантки, подобное тому, что нашла для себя моя сестра Миранда, казалось пределом моих угасающих мечтаний. С юных лет я усвоила: меня ждет блестящее будущее, а путь мой — от родника детства по быстрым ручейкам и рекам способностей в широкую, благодатную дельту и наконец в безбрежный океан возможностей. Сейчас эта метафора звучит зловеще, но в ту пору она казалась вполне оправданной, да к тому же впереди маячил солнечный, радужный берег замужества, на котором, как мне внушали, я буду жить долго и счастливо. Когда на моих родителей свалились все злоключения, Миранда встречалась с неким молодым доктором, но их взаимопонимание не выдержало годичного испытания бедами, которые привели к смерти нашего отца. Миранду вероломство эскулапа не сломило, а лишь на время обескуражило. Трезво оценив свои шансы, она заручилась рекомендациями и посоветовала мне никогда не вверять свою судьбу мужчине.

— Неужели ты пойдешь работать на чужих людей? — ахнула я, ни на минуту не веря в разумность такого выбора.

— Зато буду сама себе хозяйкой, — объявила Миранда.

— На самом деле ты будешь служанкой, — возразила я, но Миранда из принципа (впрочем, принцип, как видно, был притянут за уши несколько позже, для оправдания единственного решения, которое пришло ей в голову) не отступилась: она укатила в Чикаго, предоставив мне искать дешевое жилье для нас с мамой, и мы по совету нашего поверенного сняли мансарду в доме его знакомых; большую часть мебели распродали, а свои вещи сложили в коробки; я считала, что это временно, и, распаковав лишь самое необходимое, составила коробки штабелями в углу свободной комнаты.

Помолвка Генри не представляла серьезной преграды. По мне, она была даже плюсом — откуда бы я вообще о нем узнала, если бы не восторги «Нью-Йорк таймс»? В том же номере газеты — в него были завернуты хрустальные бокалы, чудом избежавшие продажи, — мне на глаза попалась статья под заголовком «Оживление на лондонском рынке», где речь шла о золоте и краткосрочных облигациях, а среди прочего упоминалась и та самая финансовая компания, в которой, как я только что узнала, подвизался Генри. Бокалы тут же были забыты: я стала поспешно искать дату выхода газеты и обнаружила, что это сведения трехмесячной давности.

Уже во время нашей третьей встречи Генри изложил мне свою теорию о том, что каждому человеку написана на роду только одна великая любовь, и если он, встретив ее, пройдет мимо, то будет расплачиваться всю жизнь. Я возразила, мол, не всякий рождается на свет в том же месте и в то же время, что и его великая любовь; зачастую — а может, даже в основном — люди либо опережают, либо пропускают свой золотой век. Мне тогда вспомнилась наша мама: она явно была создана для встречи с доблестным рыцарем, но их разделяли столетия и континенты. Кстати, вскоре после того разговора Генри не пришел на свидание; чего только я не передумала, но по всему выходило, что он встречался с невестой.

— Как мне было тревожно! — воскликнула я на следующий день, бросаясь к нему в объятия. — У тебя, наверное, появились очень важные дела, иначе ты бы непременно пришел.

— Это правда, — мрачно сказал он, а потом весь вечер задумчиво молчал и не реагировал на мои слова, будто оглох.

Он сообщил, что на некоторое время уедет из города, а по возвращении сразу зайдет, но возник у меня на пороге уже через три дня — осунувшийся, в растерзанных чувствах. Я несказанно обрадовалась его появлению. Место гувернантки начинало обрастать именами и датами, и мне явственно виделось, как ручейки моих способностей поворачивают вспять, к затхлому болоту наемного труда.

— Я тебе солгал! — вырвалось у Генри, когда я, кутаясь в шаль, вышла за ним на улицу, чтобы поговорить наедине, если такое возможно в убогом квартале, где с недавних пор ютились мы с матерью.

Игравшие во дворе чумазые детишки наперебой стали клянчить у Генри милостыню, но Генри, всегда веселый и щедрый, их не замечал.

— Значит, на то были причины, — ответила я, но от такого моего великодушия и снисхождения к обману он еще сильнее помрачнел и осунулся.

Рухнув на колени прямо в грязь, он объявил, что не сдвинется с места, пока я не соглашусь выйти за него замуж.