Вундеркинды - Майкл Чабон

— Они одинаковые, — сказал Джеймс. Отогнув уголок лежащего наверху пиджака, он внимательно пригляделся ко второму костюму.

— Ты о чем?

— Его костюмы. Эти два точно такие же, как тот, в котором он был на вечеринке.

Мальчик не ошибся, оба костюма были сделаны из одного и того же серебристого шелка и скроены совершенно одинаково: двубортный пиджак, большие пуговицы и воротник с широкими лацканами. Костюм, надетый на Крабтри, был точной копией этих двух. Я почему-то вспомнил комиксы о Супермене и представил, как мог бы выглядеть его шкаф: покачивающаяся на вешалках батарея одинаковых костюмов, в которых он совершает свои подвиги.

— Что за странная манера одеваться, — заметил я. На самом деле я находил в этом нечто трогательное и печальное, так же как и в образе Супермена: он всегда представлялся мне трагической фигурой — отважный герой, живущий в своей непреступной башне, имя которой Одиночество.

— Мне кажется, он хочет избавить себя от проблемы выбора одежды, — сказал Джеймс.

— А мне кажется, он вообще хочет избавиться от проблемы выбора. — Я застегнул молнию и засунул сумку обратно в багажник. — Ну же, Крабтри, дружище, я ведь знаю: ты человек предусмотрительный. — Взявшись за ручку матерчатого саквояжа, я потянул его на себя. Саквояж оказался настолько легким, что когда я рывком выдернул его из узкой щели между чемоданом и тубой, он едва не вылетел у меня из рук.

— Чья это туба? — спросил Джеймс.

— Мисс Словиак. — Я запустил руку в саквояж, заранее готовясь пережить страшное разочарование, когда обнаружится, что и там ничего нет. К моему величайшему облегчению, я нащупал три пары трусов, в которые было завернуто что-то твердое. Эти небольшие свертки перекатывались по дну сумки, как маленькие слитки золота. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в один из слитков. — То есть не совсем ее, если честно, я не знаю, чья это туба.

Джеймс неловко кашлянул.

— Можно я задам один вопрос по поводу мисс Словиак?

— Она трансвестит, — сказал я, распутывая завязанные узлом трусы. Внутри оказался «Джек Дэниелс» — крохотная бутылка виски, какими авиакомпании обычно снабжают пассажиров во время полета. — Смотри-ка, что я нашел, хочешь глоточек?

— Нет, спасибо, я не люблю виски. Значит, ваш друг… э-э… Крабтри… он… он гей?

— Я тоже не люблю виски, — сказал я, передавая ему бутылочку. — Открывай. Да, как правило, он придерживается нетрадиционной ориентации. Джеймс, ты пока постой на берегу, а я совершу еще одно погружение. — Я снова запустил руку в саквояж и извлек еще один сверток. — А иногда не придерживается. О господи, а тут что у нас такое?

Развернув трусы, я обнаружил пузырек с таблетками.

— Интересно, — протянул я, разглядывая пузырек, — этикетки нет.

— Что это может быть? — спросил Джеймс, вытягивая шею.

— Похоже на одного моего доброго приятеля по имени мистер Кодеин. Отличное средство, как раз для моей больной лодыжки. — Я высыпал на ладонь парочку пузатеньких таблеток, на каждой из которых была выдавлена цифра три. — Будешь?

— Нет, спасибо, — Джеймс покачал головой, — у меня и так прекрасное настроение.

— О, да, конечно, именно поэтому ты и бродил по саду Гаскеллов, размышляя, застрелиться ли прямо сейчас или стоит еще немного подождать. Или я ошибаюсь?

Он ничего не ответил. Легкий порыв ветра качнул мокрые ветви деревьев у нас над головами, и мне в лицо брызнули капли дождя. Колокол на городской звоннице пробил четверть девятого, — долгий протяжный звук заставил меня вспомнить об Эмили, чей отец, Ирвин Воршоу, работавший в конце сороковых годов литейщиком на металлургическом заводе, принимал участие в реставрации колокола.

Они использовали экспериментальную технологию, оказавшуюся неудачной, и в результате у колокола получился низкий печальный голос, похожий на похоронный звон, всегда напоминавший мне о старине Ирвине, для которого я как зять стал нескончаемым источником разочарований.

— Извини, Джеймс, мне не следовало этого говорить. — Я взял у него бутылочку, отвинтил крышку и, закинув в рот таблетки кодеина, словно это были шоколадные горошины М&М, запил их хорошим глотком «Джека Дэниелса». У меня во рту остался привкус сочного бифштекса из медвежатины, болотной тины и свежей, только что содранной коры дуба. Я отхлебнул еще, потому что у виски был такой замечательный вкус. — Помнится, последний раз я пробовал эту штуку года четыре назад, — поделился я своими воспоминаниями с Джеймсом.

— И мне дайте. — Джеймс сердито насупил брови и закусил нижнюю губу, словно испуганный подросток, который пытается выглядеть взрослым мужчиной. Я вытряхнул ему на ладонь таблетку и протянул виски. Я понимал, что как преподаватель совершаю безответственный поступок, однако на этом мои педагогические размышления закончились. Ему и так паршиво, решил я, и вряд ли может стать еще хуже. Думаю, в тот момент я убедил себя, что мне все равно. Запрокинув голову, он сделал решительный глоток, поперхнулся и зашелся в мучительном кашле.

— Эй, полегче, приятель! — Я отлепил от лацкана пиджака вылетевшую у него из горла обсосанную таблетку кодеина и вернул ее Джеймсу. — Попробуй еще разок.

На этот раз он аккуратно принял лекарство и нахмурился.

— По вкусу напоминает крем для чистки обуви, — сказал Джеймс и снова потянулся за бутылкой. — Можно еще глоточек?

— Увы, — я потряс бутылочкой у него перед носом, — пусто, авиакомпании не отличаются большой щедростью.

— По-моему, в саквояже была еще одна пара трусов. Давайте посмотрим, что в них завернуто.

— Отличная идея. — В третьем узелке я обнаружил еще одну маленькую бутылочку. — Привет, малышка, боюсь, тебя тоже придется конфисковать.

Джеймс расплылся в счастливой улыбке.

— Боюсь, что придется, — поддакнул он.

Всю дорогу до Тау-Холла мы бежали, как два молодых оленя, беззаботно шлепая по лужам, и на ходу передавали друг другу маленькую симпатичную бутылочку; мы ловко обогнули группку девушек, которые как-то странно посмотрели нам вслед. Когда мы с хохотом ворвались в просторный ярко освещенный вестибюль Тау-Холла, у Джеймса Лира был вид человека, находящегося в состоянии полнейшего восторга: щеки горели лихорадочным румянцем, в глазах стояли слезы от встречного ветра, который бил нам в лицо, пока мы неслись по широкой аллее студенческого городка. Я затормозил у дверей зала и, согнувшись пополам, попытался восстановить дыхание и унять боль в правом боку. Джеймс остановился рядом и уверенным жестом положил руку мне на спину.

— Я выглядел неуклюжим? — спросил я.

— Ну, если только самую малость. Как ваша нога, профессор? Сильно болит?

Я кивнул.

— Сейчас, дай мне пару минут. А ты как, в порядке?

— Нормально. — Джеймс утер нос рукавом плаща. Я заметил, что он изо всех сил пытается сдержать улыбку. — Все же хорошо, что сегодня вечером я не застрелился.