Ящик для письменных принадлежностей - Милорад Павич

– Вода? Ты издеваешься?

– Вода может научиться говорить. Если застать ее врасплох, пока она не спит. Потому что вода умеет и спать, и говорить. Как человек. Или, лучше сказать, как женщина. Я могу научить ее выговорить какое-нибудь имя.

– И что же, заговорила твоя вода?

– Нет. Она не может выговорить твое французское имя. Вода вообще не умеет говорить по-французски. А эта вода не может выговорить и мое имя.

– И что ж ты теперь будешь делать? – спросила я и поцеловала его в плечо.

– Ничего. Я согласился на то, чтобы вода дала тебе другое имя. Какое-нибудь такое, которое она сможет выговорить.

– А твое? Тебя вода тоже окрестила?

– Да, и сейчас ты это имя услышишь. Я научил воду произносить его.

Тут мы спустились с моста к воде, он сдвинул с места один из камней и сказал:

– Доброе утро, вода моя дорогая!

Вода издала такой звук, будто она лакает, пьет. Потом пучина внятно произнесла мое тайное имя, которое стегнуло меня, как запах огня. Вода сказала:

– Европа.

– А твое имя? – испуганно спросила я Тимофея.

Он сдвинул с места другой камень и прошептал:

Одно око водяное,

Одно око огненное –

Лопнуло водяное

И угасло огненное…

Вода отозвалась и на это. Она составляла слово. Это было совсем ясно слышно. Она пыталась выговорить имя. Его тайное имя.

– Балканы, – сказала вода.

– Что это значит? – спросила я Тимофея.

– Это значит, что свой седьмой урок я выучить не сумел, – ответил он.

И тут Тимофей Медош предстал передо мной таким, будто я увидела его впервые в жизни. Его взгляд зарос лишайником, бурьяном и плесенью. Казалось, ему больно смотреть. Я обнюхала его. От него совершенно ничем не пахло. Ни лицо, ни волосы, ни рубашка – ничто не имело запаха. Не пахло ни потом, ни мужчиной, ни женщиной…

– Прекрасно, душа моя, – сказала я ему, – теперь нам снова ясно, кто есть кто в этой истории. И теперь настал момент, чтобы из этой кровати на три персоны исчез ты, потому что скоро появится ребенок…

Я твердо знала, что мне делать. Я вернула Тимофею все его подарки, сварила ему суп из пива с травами и покинула его навсегда. Из особняка Врачей я не взяла ничего. Даже свои мелочи и вещицы, которые находились в капитанской шкатулке.

Так закончилась моя "Тропинка в высокой траве". В тот же день я одна вернулась к себе домой в Париж.

Фотография

Если полностью вытащить из ящика для письмен-принадлежностей внешний, выдвижной, ящик, засунуть руку в его утробу и нащупать там него, на ощупь напоминающее кусок картона. Извлеченный на свет божий, этот предмет окажется довольно большого размера фотографией, наклеенной на картон и согнутой пополам, в результате чего она почти переломилась. Это фотография молодой женщины в длинном золотистом платье, из-за спины которой выглядывает какой-то ребенок. Еще на фотографии имеется довольно длинная надпись, заканчивающаяся именем ????????:

Надпись сделана на оборотной стороне фотографии. Так как там не хватило места для всего, что хотел сообщить подписавшийся, продолжение он перенес на поля своего текста, двигаясь по кругу в направлении, противоположном ходу часовой стрелки:

Охваченный отчаянием, я поднялся на борт греческого судна, отправлявшегося в длительное плавание, имея при себе лишь капитанский ящик для письменных принадлежностей, хоть я и не капитан. В этом ящике лежат вещицы, принадлежавшие моей самой большой любви. Отправляясь в путь, я кладу туда свой дневник, который когда-то вел во Франции, пусть он напоминает мне о тех прекрасных днях, фотографию моей любимой с ребенком и другие предметы, собранные с большим трудом и связанные с ней и моими воспоминаниями. Они будут сопровождать меня в плавании… Одна мысль утешает меня в моих бедах:

«Счастливая любовь одного из потомков может возместить девять несчастных любовных романов предков».