Вчера - Василина Орлова

На крышах строители. Подслеповатый старик: «Снайперы засели, так-р-растак…»

— У него было высшее образование, но он нигде, понимаете? Нигде не мог устроиться на работу…

— Товарищ! Смелее! Гони Бориса в шею!..

— Голодный народ сильнее сытого президента…

Бегут люди в формах.

— Серая власть…

В компьютерной полиграфии есть понятие — градация серого, или балланс серого. Все шестнадцать миллионов цветов и оттенков в понимании машины укладываются в соотношение черного и белого.

Флаг рвется туда-сюда, как флюгер общественного мнения.

Из динамиков — Высоцкий.

«Скоро «МакДоналдс» распахнет для Вас свои двери», — на рекламном щите.

— Просьба пропустить автобус, — громкоговоритель.

— Пошел ты… — тоже громкоговоритель.

— Главная опасность не в НАТО, а в невозвращении награбленного ворами, банками и другими, Албании тоже свора бандитов не нужна, как латания и затычки, ограбить чище…

Бессвязные речи и вскрики повергают в состояние сна наяву.

— Мы. в цепи! Туш…

— Скотину на осину… — визгливая бабуся с детским пластмассовым красным щитом у груди, в красной чалме. На щите — портрет Сталина.

— Дерьмократы, уберите свои полосатые матрасы, — истерический взвизг при виде трехцветного флага.

— Долой мучителей России…

Здесь матери с детьми.

Красное знамя. Под ним меня принимали в октябрята и в пионеры. Мы все клялись Родине. Той Родины больше нет. Я не клятвопреступница?

Сплевывают.

— Верните наши деньги за год и четыре месяца…

— В той Москве, где я родился, продавали другие сигареты…

«Ла белла вита» — говорит темный рекламный плакат. С него скалится ослепительная женщина. А здесь — слезы:

— Родина-мать зовет…

Через пару часов после демонстрации сидим в подъезде Дикушиного дома. Флаг заботливо свернут. Бутылка водки гуляет по кругу. Вот так всегда. На фига нам борьба, если есть водка, революция в жидком виде, в рамках одного отдельно взятого организма. Когда очередь подходит, отказываюсь.

— Уф, как репу проглотил! — Кашляет Боб. — Не пошла, родимая…

Включают диктофон. Подъезд оглашается надтреснутым голосом революционного барда — видела его однажды, похож на волосатую лягушку.

Дважды два станет нулем

В день, когда мы все умрем…

— Все, к лешему, — срывается Дикуша, скидывает с плеча руку Кисы. — Достало! Достало меня все, понимаете?

— Дикуневич, — Киса крепче приобнимает ее. — Кто мне двоих деток обещал?

— Да пошел ты…

Он берет ее на руки и качает, как малого ребенка.

У меня и без водки все плывет перед глазами, как дождь по стеклу.

Вскоре, проводив меня до подъезда, Иван спрашивает:

— Ноги не промочила?.. Каждый думает, что он прав. И кто-то обязательно прав…

В ту же сессию Ваньку вытурят из Университета. Партийная работа не давала ему учиться. Боб начнет зашибать деньгу и перестанет «заморачиваться». Лена (Дикуша) пройдет производственную практику следователем. Она «зашьется» от алкоголя. А что с ней станет дальше, даже в страшном сне не могло тогда присниться никому из нас…

После большого перерыва она позвонила мне и почему-то поведала:

— Знаешь, я сменил пол. — Голос у нее всегда был подсевший от сигарет, а тут и вовсе сипел. И она порой говорила о себе в мужском роде.

— А потолок? — Поинтересовалась я в уверенности, что речь идет о ремонте.

— Да нет, ты не поняла…

О Господи! Страшно представить, что за кошмары ей… ему снились.

— Верх мне уже убрали, — продолжал он, торопясь, видно, все сразу сказать. Может, ей было одиноко, и она поэтому позвонила именно мне, мы ведь не были даже хорошо знакомы. — Осталось низ. Пью гормональные таблетки пачками. Ты не знаешь, есть в Интернете сайт, где можно встретить нашего брата?

— Нашего брата? — Я отупела.

— Ну, трансвеститов. Тебя это не шокирует?

— Лен, ты вообще серьезно это?

— Я теперь не Лена, а Елисей. Королевич. — Хмыкнули в трубке. — Хотел Костиком сделаться. Но у меня ж куча научных статей, и надо было сохранить инициалы. Представляешь, я тут Бобу рассказал, так он говорит, что гомосексуалистов, лесбиянок и трансвеститов надо вешать. Так прямо и сказал! — Тут он подкинул терпкое словечко. — Я понимаю, если б шестидесятилетний мужик не понял. Но наш ровесник, неформал…

— Но ты же вроде замужем! — Сказала я.

— Мы с Кисой расписались только затем, чтоб я мог навещать его в камере предварительного заключения.

— А с Кисой-то что?

— А ты не знаешь? Обвинение в незаконном хранении оружия. Его уже год держат…

Так и разомкнулся фронт сопротивления враждебной реальности.