Полька - Мануэла Гретковска

— Он здоров, здоров, слышишь? — перекрикивает он мой плач. — Он не во мне, но я отец, я…

Мы оба беспомощны. Легче договориться молча, чем стоя по разные стороны словесной баррикады.

14 октября

С утра до ночи «Городок». Ужин: печеная картошка и лисички из нашего леса. Откладываю себе десерт — только лисички. Сидим за столом, свет лампы окружает наши головы теплым ореолом. Настоящий дом — ароматный, уютный.

Идиллия кончается, Петушок отправляется ночевать к своим сумасшедшим.

Перед сном с восторгом взираю на Мадлен Олбрайт в ночных новостях. До чего она похожа на мою маму — старшую сестру в психиатрической клинике. Глядя мудро и твердо, наводит порядок в мире безумцев. Этому — успокоительное, того — выписать, этого — привязать и обстрелять уколами. Медсестра из всемирного сумасшедшего дома.

Сегодня Мадлен демонстрирует платье-костюм и украшения, в которых параноику (чуткому наблюдателю причинно-следственных связей) почудился бы тайный шифр. Ведутся палестино-израильские переговоры, и на Мадлен сверкают воссоединительная золотая цепочка, брошка с виноградной кистью (лоза, израильские племена в борьбе с канаанитами). Лацканы пиджака с причудливыми зубчиками, удивительно напоминающие азбуку корабельных флажков. Олбрайт коллекционирует брошки. Ни разу не надела одну и ту же дважды… Чудачество или тактика спецслужб?..

15 октября

Читая о суперструнах, улетаю прямо в космос — главное, подальше от реального ближайшего будущего — перинатального обследования. Поездка в Польшу пойдет нам на пользу. Думать будет некогда.

16–19 октября. Варшава

Студия, студия. Встречи с режиссерами, актерами. Люцина, актриса Национального театра, уходит из «Городка». Так что мы размышляем, как бы половчее ее «прикончить».

Возвращаясь в «Холидей», Петр встречает Люцину и долго смотрит ей в глаза. Они не знакомы. Актриса, должно быть, почувствовала себя неуютно: вечер, пронзительный взгляд длинноволосого парня.

Неужели Люцина разглядела в его глазах собственную смерть?.. Назавтра она сообщает студии: «Я не хочу умирать. Буду продолжать съемки».

Слишком резкий переход от шведского одиночества, лесов и уютного дома к варшавскому центру. Нас выдернули из тишины и швырнули в самую гущу человеческой толпы. Может, поэтому я так равнодушна — все кажется нереальным?

Стилистки из журнала «Вива». Две молодые девушки (полонистки, читали «Метафизическое кабаре…») должны «украсить» меня перед фотосъемкой. Перепуганные: придется одевать капризное существо о двух клиторах. Моя нормальность ставит их в тупик. Хотя кое-что странное все же обнаруживается: с поясом брюк, в которых меня собираются «щелкать», какая-то ерунда: размер вроде мой, но застежка едва сходится.

— К утру вздутие пройдет? Ты переела за ужином? — нерешительно интересуются они.

— Не пройдет, наоборот, увеличится, — открываю я свое положение. Прошу меня не выдавать. Не хочу никаких комментариев насчет беременности, подписей под фотографиями. Больше всего хочется намалевать себе на животе: «Only for stuff[38].

Фотосеанс в «Вивальди» — весь день насмарку. Фотографии забавные (для меня):

«Смотри, зайка, вот так мамочка выглядела на четвертом месяце. Здесь сиськи наружу, тут загримирована под довоенную шансоньетку в черных чулках и на шпильках, без юбки, у стойки бара».

Беата вернулась с парижского прет-а-порте. Уставшая, исполненная отвращения. Зеваки, зубами добывающие себе билеты на показы моделей «Вествуд», «Галлиани». И измученная этим ежесезонным цирком Беата. Не слишком ли она интеллигентна для крестной? Единственная настоящая католичка в нашей компании. За несколько последних месяцев ее «вызывали» для участия в этом таинстве из Франции, Италии, Кракова, теперь вот из Швеции. У нас хоть оправдание есть — живем в лютеранской стране.

Покупаю банку икры, отправляю в рот прямо пальцами.

— Ну ладно тебе, это ради ребенка… полезно.

Петушок сокрушенно:

— Балуешь гада с самого зачатия. Живет среди деликатесов…

20 октября

После мерзости Варшавы, офисной элегантности отеля «Холидей» — обратно в деревенский домик. Из окна видны сосны на холме (Сосны в вышних!). Бонсай нас дождался. Кривой, маленький — остроумная реплика в ответ на манию величия скандинавских деревьев.

Отогреваюсь в тепле домашних цветов. Раздеваюсь перед огромным зеркалом в прихожей. Мое тело меняется. Мое? Наше. Из-за выросшего живота кожа на ребрах натянута, словно брезент скрывающей Его палатки.

Петр на дежурстве. Двенадцать ночи, я танцую (мы танцуем) под французское варьете. Месяц тому назад я бы не досидела и до десяти. Закончились муки творчества? Мы растем, вытягивая ручки и ножки на три четверти и свингуя?

«Индейское лето» Джо Дассена, не менее знаменитое, чем мелодии Бреля или Пиаф. Я и не знала, что он был антропологом, изучал индейцев Хопи, жил среди них летом, осенью…

22 октября

Ненавижу воскресенья. Их духоту, освященную бульончиком. Мещане, прогуливающие собственную тупость. Прикрывающие ее инфантильностью подогретых в семейном очаге благоглупостей.

23 октября

В ноябре венгры издают «Учебник для людей»[39]. Приглашение от тамошнего Польского института и издательства.

— Мы бы предпочли, чтобы вы купили билет у себя в Стокгольме, — предлагает организаторша.

Петр волнуется:

— Она морочит тебе голову! Почему они не могут взять это на себя?

— Так принято… В Германию я тоже сама покупала билет… У тебя есть телефон SAS[40]?

— Ты защищаешь польский идиотизм — «моя хата с краю». Что, черт побери, в Будапеште отменили турагентства и Интернет?!

Мы продолжаем спорить: Петушок — после трех бессонных ночей, я — раздраженная его усталостью. Четверть часа спустя принимаемся смеяться над собственными претензиями. Я вытираю слезы от смеха. Они все текут, и вот я уже рыдаю с громким всхлипыванием. Плач переходит в крик. Я будто бы пытаюсь выплюнуть некий сгусток страха. Не могу остановиться. Петр встряхивает меня. Я успеваю пробормотать только:

— Я не знаю, что со мной… не знаю, — и в следующее мгновение теряю губы, лицо. Все искривляется, словно парализованное. Мне никто не может помочь, я чувствую это тем кусочком себя, который не скован путами ужаса. Еще секунда — и я разожму пальцы, вцепившиеся в соломинку рассудка.