Белый олеандр - Джанет Фитч

В ноябре, когда в утреннем воздухе разливалась пронзительная синева и солнце купало валуны в густых золотых лучах, мне исполнилось четырнадцать. Старр устроила вечеринку с шариками, смешными шляпами и бумажным поздравительным вымпелом, пригласила бойфренда Кэроли и даже моего социального работника, этого пикового валета. Из «Ральф'з маркет» принесли торт с нарисованной кремом гавайской девочкой в соломенной юбке и моим именем, выведенным синими буквами, все спели хором «С днем рождения!». Свечи на торте были особенные, их невозможно было задуть, и я не загадала желание. Это значило, что теперь так будет всегда — вся жизнь может стать праздником в мою честь.

Кэроли подарила мне зеркальце для сумочки, Питер и Оуэн — ящерицу в перевязанной бантиком банке. От Дейви я получила большой лист картона, к которому он прикрепил образцы помета животных и ксерокопии их следов с аккуратными подписями. Старр вручила мне сверток с зеленым свитером, а социальный работник — набор заколок с блестящими камешками.

Последним подошел Рэй. Я осторожно приоткрыла обертку. В ней была деревянная шкатулка с тонкой резьбой, на крышке крупный луноцвет в стиле модерн, цветок с обложки первой книги моей матери. Затаив дыхание, я вынула шкатулку из бумаги, вдохнула свежий запах дерева, провела пальцем по луноцвету, представляя, как Рэй вырезал эти изящные лепестки, как тщательно их обрабатывал — не было видно никаких следов ножа. Наверно, он делал шкатулку поздно ночью, когда я спала. Страшно было показать, как меня восхитил этот подарок, и я сказала только «спасибо». Я надеялась, он поймет.

Пошли дожди, двор покрылся сплошным слоем глубокой грязи, река поднялась, затопила каналы водой. Сухая, потрескавшаяся от солнца равнина, покрытая валунами и чапаралем, превратилась в сплошное месиво цвета кофе с молоком. Обугленные склоны гор, вздохнув, низвергали потоки грязи. Я даже представить себе не могла, что с неба может так сильно и долго лить. Мы подставляли банки, кастрюльки, стаканы под щели в крыше трейлера, выплескивали их на улицу.

Семь лет до этого была засуха, и вся влага, которую недополучила земля, теперь разом обрушивалась на нее. Дождь лил до самого Рождества и дальше, заставляя нас толкаться в трейлере, где малыши играли в железную дорогу, в «Нинтендо» и без конца смотрели видеокассету о торнадо, ставя ее раз за разом.

Я целыми днями сидела на крыльце, раскачивалась на перилах, смотрела на струи дождя, слушала их голоса на металлической крыше, в плеске мутных потоков, льющихся вниз, в Тухунгу, грохот падающих камней и смытых целиком деревьев, стучащих друг о друга, как кегли в боулинге. Все краски поблекли, все стало коричневато-серым.

В этом отсутствии красок, тоскуя от одиночества, я думала об Иисусе. Он знает все мои мысли, знает все обо мне, хотя Его нельзя ни увидеть, ни потрогать. Он защитит меня, спасет от этих волн и ударов, меня не смоет неизвестно куда. Иногда я перебирала карты таро, но они были всё те же — мечи, луна, повешенный, горящая башня с зубчатым верхом и падающими человечками. Иногда, если Рэй был дома, он выносил шахматы, мы играли, он курил свою траву. Или шли в сарайчик, где у него была домашняя мастерская, он учил меня делать разные вещицы — скворечники, рамки для картин. Иногда мы просто разговаривали на крыльце, слушая приглушенный дождем шум ребячьих видеоигр — механические голоса или звуки уличной драки. Рэй прислонялся к одной из подпорок, я лежала в деревянном кресле в углу крыльца, раскачивая его ногой.

Однажды он вышел на крыльцо и долго молча курил свою трубку с травой, не глядя на меня. Вид у него был озабоченный и унылый.

— Ты когда-нибудь думаешь об отце? — спросил он.

— Я его никогда не видела, — сказала я, продолжая легонько раскачивать кресло. — Мне было два года, когда он ушел или мать ушла от него, не знаю.

— Она тебе о нем рассказывала?

Мой отец. Смутный силуэт, расплывчатая фигура, символ всего, чего я не знаю о себе, мираж в сером дожде.

— Если я спрашиваю, она всегда говорит: «У тебя нет отца. Я твой отец. Ты родилась у меня из головы, как Афина».

Рэй рассмеялся, но это был грустный смех.

— Вот характер.

— Один раз я нашла свое свидетельство о рождении. Отец — Андерс Клаус, второго имени нет. Место рождения — Копенгаген, Дания. Проживает в Венисе, Калифорния. Сейчас ему должно быть пятьдесят четыре.