Говорящая собака - Марк Барроклифф

Это не было полной ложью. Проблемы Линдси состояли в том, что у нее потеет окно — плохо подогнана рама. И на самом деле конденсат скапливался на стеклах лишь поутру, так что с такой проблемой можно было еще жить и жить. Если бы не сообщение, получилась бы ложь. А так — я ведь, в общем, ничего не солгал. Это как покер — просто сыграл эмоцию, и все.

— Зачем ты обманываешь? — спросил пес.

— О господи, — сказала Люси. — С ней-то хоть все в порядке?

— Она, — сказал я, мучительно сочиняя на ходу, — в порядке, но ей надо, чтобы я непременно был сегодня у нее. Слушайте, Люси, если я дам вам денег на такси, вы сможете добраться отсюда? Я высажу вас на стоянке.

— Ты лжешь, мой господин. У тебя колотится сердце, и ты стал обильно потеть. Зачем ты врешь?

— Не надо мне никаких денег, — сказала Люси.

— Пожалуйста, — стал упрашивать я, — возьмите, вы окажете мне этим услугу.

Эти «пожалуйста, возьмите» и «нет, не могу» продолжались до самой стоянки таксомоторов. Мы перебрасывались ими с упорством теннисистов, не теряющих надежды пробиться в финал Уэмбли. Наконец мне удалось всучить ей двадцатку и помахать на прощание из окошка.

— Только обязательно в постель! — крикнула напоследок Люси, и я газанул.

Свобода.

Над городом смыкалась ночь, когда мы подъезжали к заведению Змееглаза. По дороге пес развел критику.

— Мне не нравится, когда ты обманываешь Люси, — сказал он. — Тем более она прекрасно знает, когда ты лжешь.

— Во-первых, я не врал, — ответил я, — и, во-вторых, она ни о чем не догадывается.

— Догадывается, уж я-то знаю, — проницательно заметил пес.

— Интересно, каким же образом ты мог…

— Она похолодела, и у нее заурчало в желудке. Так всегда бывает от недоверия, — заявил Пучок. — И потом, она взбудоражена. До чего ты ее довел! Вообще, нет ничего проще, чем раскусить приветника, когда он начинает обманывать. — Теперь он сидел прямо у меня за спиной, водрузив свою голову мне на плечо. — Все просто, как в машине, — сжатие-расширение. Поры раскрываются, на коже выступает пот, железы выделяют секрет.

— И как же собаки узнают обо всем этом?

— Мы известны чувствительностью носов и ушей и настроены на тонкие вибрации эмоционального мира, приучены воспринимать его путем, который невозможно объяснить приветникам, несмотря на их силу и неограниченный доступ к пище. Я имею в виду, на этом все и сходится, не так ли, Приветник?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вы думаете, когда собаки обнюхивают вас, это приветствие.

— Так и есть, — сказал я. — Ты не можешь спорить с этим.

— Вот это, — сказал пес, — приветствие!

— Пучок! — рявкнул я, оборачиваясь и заставая пса с задранной задней ногой — в классической позе фонарного салюта восточноевропейской овчарки.

— Мир запахов открывает много тайн, — продолжал пес. — Я по запаху могу определить, что чувствует данная особь, из какой она семьи, могу узнать исторические факты, связанные с родством.

— Ты не можешь определить все это по фонарному столбу, — категорически заявил я.

— Как в таком случае я смог узнать все о Чартерстауне?

— Потому что ты мой симптом.

— Как? — удивился он.

— Ты признак того, что я схожу с ума, заработался, впал в депрессию, а все остальное я просто вспомнил, потому что где-то когда-то слышал. Ты же, точнее, твой голос — не более чем галлюцинация.

— Ничего себе, — обиженно возразил пес. — А если я тебя так назову? Может быть, ты — только симптом моего безумия. Откуда ты знаешь, что перед тобой реально, а что лишь плод воображения?

Теперь выражение морды у него было точно у престарелой домохозяйки, которая спорит с молочником, не принимающим у нее бидончик лишь потому, что ему не нравится, как из этого бидончика пахнет.

— Я не собираюсь вести философские диспуты с собакой!

— Философия как раз и доказывает, что не следует полагаться на субъективную реальность, — говорил пес, — потому что любой может утверждать что угодно. Ваш ход?

Вид у него был такой, точно он только что принес мне палку и, виляя хвостом, ждал, когда же я ее брошу.

— Ладно, если вы, собаки, так чувствительны к эмоциям, тогда ты должен знать, как я себя чувствую сейчас, — сказал я, постаравшись принять непроницаемый вид и хмуро поглядывая в его сторону.

— Разбитый велосипед, диетическая кола, которая тебе не нравится, но все равно ее покупаешь, и сандвич с тунцом, хотя тебе на самом деле хочется БЛТ — Бекон, Лук и Томатный соус. Шины, скользящие по асфальту, и увядшие цветы, — сказал он.

Боже мой, завтра непременно к доктору! Доктор меня ждет.

— Я спросил, что я чувствую, а не чем пахну.

— Запах и есть чувство, а чувство — запах, — сказал пес с озадаченным видом. — Нельзя описать одно без другого.

— Разбитые велосипеды, — процедил я сквозь зубы, — это не запах.

— В твоем случае как раз запах, — уверенно сказал пес.

— Тебе бы лучше помолчать, — заметил я. Бросил я. Последний раз я был вблизи разбитого велосипеда, когда под ним лежал отец.

Мы подкатили к заведению Змееглаза. Оно располагалось в особенно непривлекательной части исключительно мерзкого прибрежного городка. Я уже был весь как на иголках, как всякий раз перед игрой.

— Слушай, — сказал я собаке. — Я должен буду сосредоточиться. Так что не отвлекай, и еще, если можно?

— Что? — с готовностью повилял он хвостом.

— Заткнись на время игры. Ни слова, понял?

— Вы пухнете и пахнете в присутствии Люси, — заявил Пучок. — А все оттого, что вы находите ее чертовски привлекательной. У нас, собак, это называется любовью.

На слове «любовь» он вытянул шею и заглянул мне в глаза из-за моего плеча, точно цыган со скрипкой в ресторане: «Музыку для вашей леди?»

Итак, любовь — это «пухнуть и пахнуть».

В окне вспыхнул свет, и показались силуэты игроков. Я зажал собачью пасть и зашипел:

— Больше ни слова!

— Как я могу? — обиженно пробубнил он из-под ладоней. — Между прочим, губу прикусил.

Я отпустил его только после того, как вырвал обещание молчать.

— Я нем как рыба, — заверил меня пес.

— Вот так и продолжай.

— Да чтоб мне лопнуть, сэр, если вы хоть слово услышите от меня на столь ответственном мероприятии. — Он облизнулся. Я принял это за заверение в чистоте помыслов.

Пес выпрыгнул из машины следом за мной, тут же зарулил в садик перед домом и задрал ногу на жестяную табличку: «По газонам ходить воспрещается!». Последовал звук, напоминавший жужжание дверного звонка, и раздался он прежде, чем я успел нажать на кнопку.