Киндернаци - Андреас Окопенко

Сразу после козочек — черный провал. Фильм, прокручиваемый в слишком ускоренном темпе, так что перед глазами пляшущие искры: возле самых глаз и близко к уху вдруг папин рот — и в нем неожиданно большущая сигара неестественной толщины, от поднесенной спички из нее с громким хлопком выскакивает быстро раскручивающаяся железная пружина.

— Ты заснул, Венку? — спрашивает мама. — Сейчас уже почти полночь. Вставай, вставай!

Как всегда, когда меня называют «Венку», я по-дурацки краснею.

— Ну, как тебе сигара Черчилля?

И еще шутка: приклеенный на кончике швабры игрушечный цилиндрик, после того как его с трудом удалось поджечь, начинает извергать из себя невесомые многометровые змеистые ленты.

— Цилиндр Чемберлена, — говорит папа.

Пфф и нету! Одна вонь осталась от обоих врагов-плутократов, так знакомых по анекдотам и карикатурам.

— А что они, тоже евреи? Кстати, папа, почему про Чемберлена написано в нашем календаре?

— Это другой Чемберлен — немецкий.

И вот уже («Ладно, хватит вам, время-то почти двенадцать!» — Это мама, внезапно побледневшая, стоит с подносиком, на нем серые военные сэндвичи и бокалы для шампанского) папа держит в руках книгу: Хьюстон Стюарт Чемберлен, «Основания девятнадцатого века».

— Умная книжка; для вас, молодых немцев, очень даже интересная.

Открывается страница на букву «J», чтобы прочесть, что сказано про тех, кто «jung» — «молоды». А там стоит «Juden» — «Евреи».

Итак:

ЕВРЕИ (Продолж.)

чаемое мировое господство

ожидание Мессии

противоположность христианству

родство иудейской религии с иезуитством

понятие «греха» у иудеев

принципиальная нетерпимость

сила верования

враждебность всяческому суеверию

косный догматизм

арийское понятие «догмы» неведомо иудаизму

антинаучность

еврейская философия: евреи как теисты и атеисты

абсолютная невосприимчивость к мифу

еврейские правовые понятия

социалистическая тенденция

чуждый нам народ

точки соприкосновения

«еврейский Вопрос»

неугасимая ненависть к Христу

идущее от древнейших времен занятие ростовщичеством

также барышничество

любовь к паразитическому образу жизни

— Ну, хватит вам! Сколько можно читать! Выключаем свет!

Остается гореть лампочка в спальне. Из дальней комнаты доносятся бой часов, пробка шампанского вовремя выпущена из горлышка и улетает с балкона в ветви кленов, звенят узкие бокалы; чтобы 1943 год был счастливым, а еще:

— Давайте вспомним и нашего милого дядюшку! Как-то он там сейчас на фронте, в Нормандии!

А сейчас уже еду один в трамвае, проезжаем мимо лавки Шлейххендлеров, закрытые витрины, опущенные жалюзи, потому что Новый год, — нет, «закрыто за искусственное взвинчивание цен»! Папа уже не будет больше шептаться по-французски с кассиршей — симпатичной старушкой из образованных, вот трамвай уже миновал маленькие трактирчики и фабрички, которые тянутся вдоль длинной серой улицы венского предместья. Эта улица — улица моего детства, долгого детского века, века ребенка — сегодня, когда все магазины закрыты и люди отсыпаются после встречи Нового года, кажется еще более унылой и пустынной, чем всегда.

Нет, это не тоскливое ожидание, не сморивший вдруг сон, не торжественная встреча Нового года с родителями, не проползающие за трамвайным окном дома длинной улицы, а мягкое кресло в доме Баладьи, и я в нем сижу; родителей и сестры нет дома, и вся квартира предоставлена в распоряжение двух мальчиков, они празднуют вдвоем.

— Попробуешь моего самогончика?

В ответ — трусливый отказ, но все же такое предложение подпитывает самолюбие: вот сидят два важных господина, два босса, играют себе в покер, и далеко позади остались годы, когда ты был еще гадким утенком.

— Ты, кажется, хотел посмотреть мой телескоп.

«Мой» — это сильно сказано, на коробке четко виден штамп отца, инженера Баладьи, и все-таки впечатляет это небрежно брошенное: «200-500-кратное увеличение». (А мой-то любимый полевой бинокль с восьмикратным увеличением!) Интересно, мог бы я из зависти убить человека?

— Ты бы пришел как-нибудь ночью!

— Ну что ты. Меня папа не отпустит. Вдруг налет!

— Брось! Какие там у нас налеты!

— Что это у тебя?

— Это моя гордость. Отдельная карта для каждого созвездия, с точностью до сотых долей секунды! Вот смотри — эклиптика!

Мучительно слежу за тем, чтобы не запятнать карту вспотевшими от зависти руками.

Затем, после третьей рюмки, выпитой в одиночестве:

— Давай-ка я покажу тебе кое-что в другом роде!

И вот уже она — обнаженная.

— Моя подружка.

Гость чувствует легкую дурноту.

— Что, нравится?

Шепотом:

— Мы с ней уже трахаемся.

Взяв гостя за руку:

— Пошли туда!

Ведет в комнату, пропахшую духами.

— Тут спит моя сестрица.

Сестре уже шестнадцать лет.

С фотографии перед зеркалом смотрит хотя и хорошенькая, но толстушка.

— Погоди-ка!

Баладьи выдвигает ящик комода, бережно разворачивает во всю длину тончайший, алый, как розовый лепесток, бюстгальтер. Ну и большущий же он! Достает еще и трусики, тоже не маленькие, и гладит мягкой тканью по вспыхнувшему румянцем, такому же алому лицу приятеля и, ловко отыскав самую-самую середку, прижимает к его губам.

— Небось тоже еще не пробовал, да?

Все-таки это была не дурнота. Вот когда потянуло на выпивку!

Налей-ка и мне!

Пока Баладьи пошел наливать, гость находит в углу возле девичьего зеркала овальный в разрезе металлический тюбик с губной помадой, открывает его, из-под крышечки, так и брызнув во все стороны, вырвалось целое море розово-малиново-ландышевого аромата, смешанного со сладковатым, липучим запахом жирного карандаша. Нет, это все-таки совсем не дурнота, а больше похоже на то чувство, когда сидишь, беспокойно ерзая, на чем-то жестком.