Дар - Даниэль Глаттауэр

Сперва неприятная новость: она дожидалась в автоответчике и была от моей бывшей жены Гудрун.

«Привет, Герольд, это я. Не мог бы ты срочно мне перезвонить? У папы приступ ярости. Что это взбрело тебе в голову? Ты спятил? Старый Кунц ему рассказал. Нельзя же сразу все бросать только оттого, что один раз все пошло не по-твоему. Герольд, получить такую работу не так-то легко. Ты знаешь, сколько журналистов сидит на улице. Подумай все же и о Флорентине, она ведь смотрит на тебя снизу вверх. Тебе же придется сказать ей, что ты безработный. Ты этого хочешь? Или подумай о своей маме. Неужто она это заслужила? Где твоя гордость? Пожалуйста, попробуй исправить это дело. Норберт Кунц – не чудовище какое-нибудь, его можно уломать. И Бертольд знает кого-то из концерна PLUS, он может замолвить за тебя словечко, чтобы…»

Вот это было мне сейчас совсем не нужно. Я должен был сосредоточиться на главном, на Мануэле. Когда я позвонил ему, он как раз шел с друзьями в кино. Я сообщил, что наш репортаж про дело Махмута выйдет в понедельник в «Новом времени», эта газета гораздо, гораздо лучше. Своим пронзительным воплем радости он на время парализовал мой правый слуховой проход. Но я тут же предупредил его, что теперь нас обоих ждет работа и что надо срочно обсудить положение дел.

– Что, мне прийти после кино к тебе? Где ты живешь? – спросил он.

М-да, лучше не надо бы, но какая-нибудь альтернатива не пришла мне в голову.

– Да, хорошая мысль, – сказал я. – Пицца или кебаб?

Я уже приготовился отвечать на вопрос: «Что ты имеешь в виду под «Пицца или кебаб»?»

Но он ошеломил меня:

– Бутерброд с маслом и зеленым луком, если у тебя есть.

– Конечно, есть, – ответил я.

* * *

Итак, я забежал в магазин на Западном вокзале, купил сливочное масло, хлеб и зеленый лук, взял было еще «фруктовых гномиков» с молодым сыром в пластиковых стаканчиках, но снова вернул на полку, потому что запоздал с ними на добрый десяток лет. В четырнадцать они, наверное, уже пьют Red Bull, но я побоялся, что такую банку не смогу взять даже в руки. И я купил яблочный сок, а для себя – обычное.

Когда я оглядел свою совмещенную кухню-столовую-кабинет-спальню, которая при хорошей фантазии могла сойти за мини-лофт для малопривилегированных, я испытал жестокий противоуборочный ступор, потому что вещи отнюдь не случайно лежали там, где они лежали, а заслуженно завоевали себе за долгие месяцы каждая свое место. Но раскиданные повсюду картонные коробки и ящики с пустыми бутылками и банками, если присмотреться, действительно были лишними. Я вынес их все в переднюю, но там, к сожалению, им было не место, потому что из-за них не открывалась входная дверь. Я бы выставил их к дверям моих почтенных соседей – господина, а главное, госпожи Энгельбрехт, – которые уже несколько раз беспричинно заявляли на меня за нарушение тишины только потому, что я спотыкался на лестничной клетке, – я бы выставил их им на коврик, агрессивно охраняемый их обувью для улицы, но мне не хотелось сразу после увольнения нарваться еще и на выселение из квартиры. Таким образом, ящики и мешки временно угодили в ванную, а для успокоения я накинул на них сверху пару полотенец. После этого у меня еще оставались силы помыть два стакана и две тарелки и сунуть CD Мануэля с «Эфтерклангом» в аудиоплейер – и вот уже квартира чуть ли не в идеальном состоянии, ее оставалось только когда-нибудь убрать, помыть, расчистить – и подвергнуть генеральной реконструкции, но это было не к спеху.

* * *

– О, круто, моя музыка, – сказал Мануэль, даже не озираясь по сторонам, а прямиком шагнув к дивану, рухнул на него – и мы тут же приступили к обсуждению.

– У тебя есть какие-нибудь известия от Махмута? – спросил я.

– Да, у него все хорошо, только хочет домой.

– Завтра мы должны написать еще один очерк про него и его родителей, – сказал я.

– Круто. И у тебя есть какая-нибудь идея? – поинтересовался он.