Мелодия во мне - Элисон Винн Скотч

Неделей раньше Питер вернулся в Нью-Йорк. Работа не ждет. По правде говоря, с его отъездом я почувствовала облегчение. Нет, я пыталась, пыталась изо всех сил дать нам еще один шанс – вдруг у нас действительно получится что-то значительное? Ведь я же обещала себе. Но с его отбытием я лишь с радостью перевела дух, как будто в палате сразу прибавилось воздуха. Да и время нужно, чтобы во всем разобраться, не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Мама тоже постоянно мутит воду, буквально принуждает меня к уступчивости, рассуждает о благородстве, словом, умоляет дать своему мужу этот самый второй шанс. Так и жужжит, и жужжит, словно надоедливая муха, целыми днями напролет.

Вскоре после того как Питер дал мне свои признательные показания, в дело вмешалась мама и стала убеждать врачей, что из ступора меня выведет только возвращение в привычную домашнюю обстановку. Разумеется, в глубине души она отлично понимала, что в нынешней ситуации это лишь еще сильнее привяжет меня к ней, превратит, так сказать, в вечного должника. По ее же инициативе и с ее непосредственным участием меня даже стали вывозить на прогулки. То есть именно благодаря маме я после двухнедельного пребывания в помещении получила наконец глоток свежего воздуха. Ничего общего со стерильно чистым, но безвкусным кислородом в палате. О, мама прекрасно знала, что должна сильно постараться, чтобы заслужить мое прежнее доверие к ней. Она ведь хитрющая женщина, моя мать. И хоть я не могу похвастаться тем, что знаю ее хорошо, но в этом я уверена на все сто. Вот она осторожно катит мою коляску, старается не трясти, везет меня осторожно, словно драгоценную вазу из дорогущего китайского фарфора, я вдыхаю полной грудью нагретый на солнце воздух, а она в это время изливает на меня свои высокопарные рассуждения о всепрощении. О том, как это благородно и возвышенно – взять и простить другого человека, о том, что такое деяние уже само по себе есть награда и о нем никогда не пожалеешь. А о чем еще можно мечтать в этой жизни? Лучшего и не надо! Забудь на время о нем! Думай только о себе! – наставляет меня мама. Да еще ее рассуждения о том, что в мире нет ничего черно-белого, а я, прежняя Нелл, была склонна воспринимать все происходящее именно в этих двух полярных тонах. Поверь мне! В нашей жизни преобладает не черное и белое, а серое! Восклицает мама. Она почти не сомневается в том, что после случившейся трагедии степень моей самозащиты, которая у меня всегда была на очень низком уровне, значительно возросла. Я признаюсь матери, что хочу воспользоваться этим вторым шансом, подаренным мне судьбой, она обнимает меня и радостно восклицает.

– Ты полна жизни! Новой жизни! И в этой новой жизни у тебя все будет по-новому.

Я лишь молча киваю в ответ. Теплый летний воздух конца июля приятно согревает лицо. И самочувствие вроде неплохое. И простила я уже достаточно, чтобы сейчас просто радоваться солнцу. О’кей! Я согласна! Всепрощение? Хорошо! Я попробую! Вполне возможно, в своей новой жизни мне захочется поэкспериментировать со всепрощением. Мама с признанием гладит мою руку и улыбается какой-то странной, чересчур мягкой улыбкой как человек, перебравший с привычной дозой морфина. А потом восклицает с почти детской восторженностью, что да! – она знала, она знала, что после всего того, что случилось, я стала совсем другой. Не такой, как прежде.

Но несмотря на то что я стала, по мнению мамы, другой, возвращение Питера в Нью-Йорк меня обрадовало. И не потому, что я не горела особым желанием немедленно заняться перестройкой своих семейных отношений или сомневалась в том, что Питеру можно снова доверять. Просто мне не хотелось с места в карьер начинать взращивать в себе это самое благородное чувство всепрощения, о котором так печется моя мать. Все же это процесс длительный и весьма трудоемкий. А я и так потратила слишком много сил в последнее время и истощена сверх всякой меры.

Но Питер пока ни о чем таком не подозревает. Он улетел в Нью-Йорк в понедельник, а накануне отъезда на меня обрушился буквально водопад всяких счастливых и безмятежных историй о нашей прежней жизни. Конечно, все эти воспоминания принадлежали ему. Сама я еще не в состоянии вспомнить хоть что-то. Но тем не менее я слушала истории с интересом и даже не противилась легкому поцелую в щеку, очень похожему на поцелуй на самом первом свидании. Та же нерешительность и смятение во взгляде. Он принес мне шоколадные батончики и ванильный пудинг, сказал, что это мои любимые лакомства. Лакомства показались мне вкусными. Не то чтобы восторг, но вкусные. Вполне возможно, подумала я, та прежняя Нелл, любила и более экзотические сладости, то, что ей действительно было по вкусу, но вслух я предпочла это не комментировать, а лишь поблагодарила его.

Итак, я лакомилась шоколадным батончиком, а Питер рассказывал мне о нашем первом свидании, кстати, довольно неуклюжем, по его словам. Мы оба были немного зажаты, не знали, о чем говорить. Словом, никаких общих интересов. Но тут он подошел к музыкальному автомату и поставил запись песенки «Сестра Кристин»^[2]. И я невольно улыбнулась и рассказала ему о том, что в седьмом классе с ума сходила от любви к солисту группы Night Ranger. И тут мы оба немного раскрепостились, заказали себе еще по пиву. А потом, когда он пошел провожать меня домой, то начал целовать, и я то ли под влиянием выпитого пива, то ли по другим причинам даже отвечала на его поцелуи.

– Тебя можно покорить только через музыку! – прокомментировала по телефону на следующий день Саманта новость о моем перемирии с Питером. – У него ведь музыка в крови. Впрочем, как и у тебя самой. Помнится, всякий раз, когда мы устраивали в университете вечеринки под караоке, ты всегда была лучшей из нас. Отличный звук! – говорила ты, но ты и сама была на высоте! Твой голос, мощный, сильный, перекрывал любой звук. Что ж, поздравляю! С ним ты снова запоешь.

– А что ты скажешь о его музыке? – Я машинально ткнула пальцем в айпод, который лежал у меня на коленях. Воистину я стала с ним неразлучна: вечно с наушником, за исключением тех моментов, когда у меня брали анализы, делали инъекции или проводили какие-то другие реабилитационные процедуры. – Как я к ней относилась раньше?

– Понятия не имею! Ты не сильно распространялась о том, что тебе нравится, а что – нет. Знаю лишь, что поначалу она тебе вроде бы даже нравилась… даже восхищала… Но потом, со временем, ты утратила интерес…

В трубке повисает короткая пауза. Мне слышно, как Саманта кладет в рот очередную порцию своей любимой китайской лапши ло-мейн и попутно дает указания клиенту заполнить какие-то бланки. Бедняжка! Еще торчит в офисе.

– Честно! Не помню особых подробностей! – снова говорит она в трубку.

– Да и чего я к тебе пристала! – укоряю я себя. В самом деле. С какой стати люди должны обязательно помнить о нас то, что хочется нам!

Я снова возвращаюсь мыслями к Питеру. После того как он подробно изложил мне историю нашего первого свидания, он сделал еще одно признание.

– Хочу, чтобы ты узнала об этом именно от меня! – сказал он.

Однажды вечером я допоздна засиделась у себя в галерее. Готовились к открытию очередной экспозиции. А у нас с Питером участились в последнее время ссоры, почти на грани драки. Правда, почему и из-за чего мы ругались так часто и остервенело, он не помнит. Просто спорили, но яростно, как говорится, до посинения. Вот так все сошлось. Они с Джинджер как раз в этот же самый день успешно завершили свой очередной проект: музыку к рекламным роликам, в том числе и для рекламы новейших программ по оказанию бухгалтерских услуг. Надо же! Оказывается, они даже пишут музыку для рекламы бухгалтерских услуг, подумала я и даже переспросила, желая удостовериться, что не ослышалась. Словом, проект сдан, и они пошли отметить это событие в бар, расположенный в их же офисном здании. К моменту закрытия бара оба изрядно приняли на грудь. К тому же Питер был страшно зол на свою жену. А дальше все развивалось по традиционной схеме любой интрижки, которая завязывается на работе. Они вернулись в студию и занялись любовью прямо на полу. Но это было все, подытожил он свое признание.