Соленая тропа - Рэйнор Винн

– Как ты думаешь, это просто мазохистский способ притворяться, что мы на самом деле не бездомные? Что у нас все еще есть смысл в жизни? – Из-под ног разбегались в стороны фазаны, вновь собираясь в стайку позади нас. Есть хотелось мучительно, до головной боли.

– Да, конечно. – Мот остановился, удивленный открывшимся ему зрелищем. – А это еще что такое? Скажи мне, что ты тоже это видишь.

– Вижу: это здоровенная индюшка.

– Что громадная индюшка делает в лесу вместе с фазанами?

– Понятия не имею.

– Чувствуешь, бензином пахнет? Мы, наверное, пришли.

Стороной обойдя знак, гласивший, что вход в город стоит пятьдесят фунтов с человека, мы зашагали по мощеной центральной улице Кловелли, подгоняемые весом рюкзаков. Местный магазин оказался на самом деле не магазином, а крошечной лавкой со сладостями и мороженым для туристов.

– За едой вам придется пойти в паб или в туристический центр.

Мы спустились к набережной и немного посидели под остатками дождя.

– Может быть, если в пабе мы возьмем порцию картошки фри на двоих, они помогут нам снять денег с карточки.

Мимо каменной арки, выходившей на гавань, шел прыщавый юноша в черном, вероятно официант, и ел громадный местный пирог – слоеный, с мясом и овощами. Я так проголодалась, что чуть не протянула руку за крошками, падавшими на землю. Он всего лишь мальчик, он будет не против.

– Приятель, а где ты купил этот пирог? В магазине ничего не продают.

Он, казалось, чуть удивился, что с ним заговорила немолодая и немытая бездомная женщина, но остановился, дожевывая и разглядывая нас.

– Их продают в туристическом центре.

– Мы думали заглянуть в паб. Как там цены, приемлемые?

– Нет. Я работаю в этом пабе, там на все бешеные цены. Мне скидка не полагается, поэтому перед работой я каждый раз иду в туристический центр, купить пирог с мясом. Ну и еще чтобы повидать девчонку с розовыми волосами, которая ими торгует, – он улыбнулся.

– Сочувствую, приятель. Спасибо за совет! Нелегко оказалось тут найти недорогой паб.

Парень, казалось, узнал в нас родственные души, и присел на скамейку рядом.

– Мне-то можете об этом не рассказывать. Я лично лучше удавлюсь, но ни пенса не отдам местному высшему классу. У них и так денег полно. Так уж тут устроена жизнь. Все принадлежит Ему – тому, который живет на холме.

– Так тебе тут не нравится? Я думала, тут чудесное местечко для жизни.

– В этой пафосной деревне, где всё втридорога? Я сюда не вписываюсь. Скоро в армию пойду, чтоб отсюда убраться.

– Нет, ну наверняка здесь много и хорошего тоже? Во-первых, тут безумно красиво, во‑вторых, та девушка с розовыми волосами.

– Нет, она все равно на меня внимания не обращает. А вот на охоту ходить я люблю – вспугиваю дичь для местных богатых парней; с ними ничего, весело.

– А, так тогда ты, наверное, знаешь, откуда тут индюшки?

– Какие, в лесу? Их мало кто замечает. Их держат, чтоб они приманивали фазанов есть из кормушек. Потом на рождественской охоте тот, кто застрелит индюшку, получает бонус. Мало того, что добыл собственный ужин, так еще и бутылку виски за это получаешь! А я за целый день беготни по лесу получаю всего пять фунтов. Ну ладно, мне пора. Хорошей вам тропы.

– Удачи в армии.

Я боялась, что, не успев вырваться из одной иерархии, он угодит прямиком в другую, но жизнь, казалось, наделила его достаточным упрямством, чтобы с этим справиться.

На вершину холма, где стоял туристический центр, мы вползли практически на четвереньках. Я за весь день съела одну-единственную печеньку, и меня пошатывало.

Большой ресторан выглядел многообещающе, а у нас как раз были деньги на карточке. Мы повесили непромокаемые куртки сохнуть на стулья, поставили телефон на зарядку и выбрали самое дешевое, что было в меню. Девушка с розовыми волосами посмотрела на нас сочувственно и объяснила, что они пять минут как закрылись и она ничего не может нам продать.

– Ну можно нам хотя бы чайник кипятку?

– Ой, не знаю, – она взглянула через плечо. – Ну давайте, и киньте что-нибудь в банку для чаевых.

– А нельзя нам просто купить два пирога? Мы туристы, идем по береговой тропе, и у нас кончилась вся еда. Мы думали что-нибудь купить в вашем магазине…

– Ох нет, там еда не продается. Да и я ничего не могу продавать после закрытия. Пойдите сядьте за столик. Я вам принесу воду.

Мы сидели и ждали, а от нашей одежды валил пар.

– И что мы будем делать? Нам нужно где-то добыть еды.

Из-за соседнего столика встала семья, оставив нетронутыми громадные тарелки салата. Я уже собиралась с духом, чтобы переставить две из них на наш столик, когда девушка с розовыми волосами вернулась.

– Подождите, пока уйдет мой начальник, и я заверну вам с собой пирогов. Если к концу рабочего дня что-то не продалось, я должна всё выбросить, но так стыдно выбрасывать еду, я лучше отдам ее вам. Да и как я вас отпущу, не накормив? Все равно что дать своей бабуле умереть от голода под кустом. Неправильно это.

Бабуле? Похоже, я сегодня выгляжу особенно плохо.

– Большое вам спасибо за доброту. – Может быть, я тоже что-то смогу для нее сделать? – Мы, кстати, тут у вас познакомились с несколькими прекрасными людьми. Вот, например, молодой человек, тот, что работает в пабе и ходит сюда покупать пироги, – такой приятный, разговорчивый парень.

– Да, я знаю, но он уходит добровольцем в армию. Я бы предпочла, чтобы он остался.

– Может, стоит ему об этом сказать? Кажется, вы ему нравитесь.

– Думаете?

– Определенно.

Мы ушли с пакетом пирогов, а в маленьком магазинчике прикупили конфет и бутылку местного грушевого сидра, да к тому же сняли наличных.

Парень с набережной никак не шел у меня из головы. Я прекрасно понимала, как общество может делиться на «нас» и «их». Я и сама выросла на территории огромного загородного поместья, где мой отец был простым арендатором, поэтому мне даже не нужно было переспрашивать, кого парень назвал «он». Ребенком я не раз видела, с каким рабским благоговением деревенские жители обращаются с землевладельцем и его родными, так что презрительное отношение нашего нового знакомого мне было знакомо. Именно оно когда-то подталкивало меня участвовать в социалистических митингах, протестах против подушевого налога, протестах против испытаний американских ядерных боеголовок на базе Гринэм-Коммон, да практически в любых протестах. Когда родители попытались выдать меня замуж за сына владельца нашей фермы, меня охватила такая ненависть к номенклатуре и вообще к чужому контролю, что я сломя голову кинулась в объятия Мота, верившего, что свобода – главное право любого человека. Мама до самой смерти не могла простить мне отказ выйти замуж за землевладельца и прожить жизнь в достатке и спокойствии. Она так и не приняла Мота. В сумерках бредя через лес, вдыхая влажный кислый запах мокрых кустов, я представляла, как она сейчас потешается надо мной.