Мироныч, дырник и жеможаха. Рассказы о Родине - Софья Синицкая

Опираясь на руку китайского доктора, товарищ Иадова вышла на сушу. Гроб отпихнула ногой, он покрутился среди речной травы и ткнулся в берег. Ближайшим зданием к воде была амбулатория. За невысоким заборчиком копался в грядках фармацевт Гипов. В аптеке стерилизовала пузырьки барынька-Варенька.

Товарища Иадову совершенно не удивила встреча с тенями из прошлого.

— Здравствуйте, Тата.

— Боже мой, Тата!

В фуражке со звездой и одежде Самсона Спиридоновича Тата выглядела странно, но очень начальственно. Она прошлась по амбулатории, со всеми поздоровалась и попросила проводить её в комендатуру. Маленький Ван Ли побежал показывать дорогу. Он что-то говорил ей, в чём-то убеждал.

— Не суетись! Я наведу порядок!

В комендатуре Тата потребовала зачислить на дополнительный паёк фигляра КВЧ и враженёнка.

* * *

Старый хирург-профессор, обычно хмурый и раздражительный, находился в приподнятом настроении, можно сказать, был счастлив: его угораздило влюбиться в операционную санитарку Катеньку, и Катенька, кажется, отвечала ему взаимностью. Она смотрела на вытащенные, вывернутые, вывороченные внутренности и не верила, что всю эту дрожащую бесформенную массу Карл Иванович сможет запихнуть обратно, более того — разместить там, внутри, в правильном порядке. В маске, шапочке и очках Карл Иванович вовсе не казался старым, думала Катенька. Его фигура была мощной, кряжистой, красные руки с короткими пальцами мягко совершали магические пассы: тянули, резали, сжимали разноцветные кишки. Катенька стирала капли пота со лба Карла Ивановича и чувствовала, что её сердце начинает сильно биться.

После удачно проведённой операции Карл Иванович прикорнул на кушетке, проснулся свежим, отдохнувшим. В окне был красивый вид на Печору, вечернее солнце сверкало на водной поверхности, на всех стеклянных и металлических предметах в кабинете. Карл Иванович сладко зажмурился, вздохнул, мотнул головой и шумно выдохнул — сегодня! Он объяснится с Катенькой сегодня. Карл Иванович спустился в пустую приёмную. Там Катенька читала истории болезни. Увидев доктора, пошла кипятить воду для чая. Она очень волновалась — было ясно, что Карл Иванович захочет открыть сердце, но найдёт ли он правильные слова? Не окажется ли смешным, глупым, грубым?

Карл Иванович держал кастрюльку с надписью: «Шприцы», ему было страшно, неловко, стыдно.

— Катенька, вы простите меня! Катенька, паданцы! Пошёл погулять, а там паданцы! Я сварил вам компотик, Катенька!

В кастрюльке в жёлтом сиропе плавали яблочные дольки, словно джонки браконьеров и нарушителей границы по реке Амур.

— Собрал, почистил и сварил... Простите меня, старика!

Катенька взяла кастрюльку, поставила на стол, понюхала компот и, поражаясь себе, сильно, широко, крепко обхватила шею Карла Ивановича.

На следующий день Карл Иванович ампутировал руку Грише: в тюремной больнице ему наложили неправильно гипс, и началась гангрена. После вмешательства высших сил и жеможахи Гришу оперировал лучший врач в лучшей больнице, но надежды на выздоровление было мало, Карл Иванович ждал осложнений. Визжала пила, Катенька вытирала пот со лба хирурга, Ван Ли, в порядке исключения допущенный в операционную, стоял в растерянности на пороге, он чувствовал своё и всеобщее бессилие перед дырой, в которую утекает жизнь, и никак не вмешивался в происходящее.

Грише снилось, что он идёт по лесу, а кто-то звонко зовёт: «Сюда! Сюда!» Кажется, голос Костика. Чавкают сапоги в болотной жиже, вспархивают мотылёчки, качаются на ветру цветочки с ватной головкой. Грише очень грустно и одиноко.

— Сюда! Сюда!

— Куда сюда-то?

Среди накренившихся гнилых стволов — изба. Дверь отвалилась, окна нараспашку. «Костик, ты где?» Гриша заходит в избу, садится на стул и ждёт. Засыпает. Снова звонкий голос — бодрый, пионерский: