Девушка пела в церковном хоре - Мастер Чэнь

Залитые моей кровью рубашку и белые брюки наш с Ильей вестовой Ен отстирать не обещал. Более того, он фактически сказал, что мне придется ехать обратно в Хельвиль и искать там новый тропический наряд.

И еще он проявил настойчивость, выясняя, как это случилось, кто знал, что я пройду именно тем не очень темным переулком, по неровному песку между плетеных заборов и загадочных деревьев. Он был очень серьезен, и мне впервые пришло в голову: а кто такой Ен? Ну хорошо, вряд ли японский шпион, но откуда он родом, где и чему учился, как попал на корабль? И ведь видно, что не из крестьян.

Понятно, что он был не единственным озабоченным моей пролитой кровью и даже не первым. Вот я поднимаюсь на борт «Донского» с катера, неуклюже иду к себе на корму… вижу на нависающем над ней балконе двух голубков, Илью Перепелкина и Инессу Рузскую, сидят под тентом и о чем-то оживленно разговаривают (они что, уже перестали скрываться?).

И видя меня, с хирургическими повязками под порезанной и залитой кровью одеждой, они замирают и теряют дар речи.

– Но ведь жив, – выдавливает Илья, упуская шанс сообщить мне, что вот теперь я настоящий моряк.

Мне приходит в голову хорошая мысль: бывают люди головастые (и это, бесспорно, Илья), бывают рукастые – и это тоже он, с его ручищами, но вот еще… получается, челюстястые? А это ведь тоже и точно он, и челюсть у него слегка отваливается от изумления.

– Вас ограбили? – медленно произносит Инесса, чуть подавшись вперед.

Я вытаскиваю из кармана целое портмоне, триумфально показываю им его и ныряю в раскаленный люк, в направлении каюты. Через двадцать минут там появляется очень серьезный Ен…

А начиналось все, как всегда, хорошо и весело.

– А не взяться ли тебе, мой друг, за очень острую для всякого моряка тему нового очерка, – подсказал Илья, буквально выдергивая меня за руку на камни набережной с причальных ступеней (на уровне воды покрытых ядовито-зелеными водорослями, колышущимися, как прическа утонувшей ведьмы).

– И даже не начинай. Не хочется и угадывать, что это за острая для моряка тема.

– Ага, ты уже все понял. Ну-ка, ответь: за что был пожалован графским титулом некто Чарльз Кондом, придворный врач бородатого Генри Восьмого. Что он такого полезного и незаменимого принес королю?

– Даже не пытайся, Илья. Во-первых, ты ошибся на сотню с лишним лет. То был придворный врач другого замечательного короля – Чарльза Второго. Вот у кого было великое множество женщин, а зачем старине Генри понадобился бы… да-да, презерватив, он же кондом? Отрубил голову одной жене, занялся следующей. Вся его. Никаких французских болезней.

– Слава Петербургскому университету, там действительно учат чему-то полезному! Хорошо, а во-вторых?

– А во-вторых, мой бедный друг, Кондом не был изобретателем презерватива. Он лишь невольно дал ему имя, а мы, подданные другой империи, предпочли свою латынь.

– Латынь и только? Так, цитирую. Мужской щит. Резиновый товар. Кое-что небольшое для выходных.

– Настоящий моряк, Илья! А как насчет вот этого: гигиенические резиновые изделия для спецнадобностей, магазин Джона Роджерса, Невский, шестьдесят-двенадцать.

– И ты – его верный покупатель. Восхищаюсь. А ты знаешь, что феминистки против презервативов, потому что только женщина может решать, как ей поступать по части деторождения?

– Знаю. Это тот самый случай, когда я хоть в чем-то готов согласиться с графом Толстым, который на вопрос, что делать с феминистками, ответил коротко, одним глаголом, а именно…