Здесь все взрослые - Эмма Страуб

Барбара вежливо ждала, что скажет Астрид. Ники всегда хороводился с друзьями, сворой щенков, а вот Эллиот – никогда. И она – Астрид, его мама – никогда не замечала за ним ничего такого, о чем поведала Барбара. Старший сын, последние четырнадцать лет она к нему даже более внимательна, чем к его брату и сестре. Астрид знала по имени всех его учителей, всех друзей. Но это… откуда такое?

Нельзя сказать, что она приняла осознанное решение. Просто в секунду возникла стена, которой раньше не существовало. Ведь у родителей всегда так по крайней мере у Астрид – решения обычно не планируешь, а просто накладываешь жгут, мгновенно реагируешь на возникшую проблему. И Астрид так и заявила: «Нет, Барбара, вы ошиблись. Спасибо». И повесила трубку. Второй раз в жизни ей было по-настоящему стыдно. Она никому не сказала, ни Расселлу, ни Портер, ни Ники – никому. Однако Эллиота, когда он пришел из школы, Астрид предупредила, не вдаваясь в подробности: ей позвонили, его видели, надо быть осторожнее. Она так и сказала: «осторожнее»? Посоветовала воздержаться. Не заниматься этим при людях. «Этим», произнесла она. Звонок ее очень огорчил. Ей в жизни не было так стыдно.

В конце учебного года маме Джека предложили работу в Беркли, они перебрались на западное побережье, и он просто исчез, так бывает в детстве. Особенно у мальчишек. Едва ли Эллиот пытался наладить связь – да и зачем ему? Короче, Джек уехал, и на душе у Астрид полегчало. Только всякий раз, когда ей встречалась Барбара, она вспоминала о том звонке. Иногда она злилась на себя, иногда на Барбару – вот корова! Кто ее тянул за язык? Сплетничать про подростка, который никому ничего не сделал! Хотя, конечно же, и Астрид – такая же корова. Можно во всем обвинить их поколение, да неужели дело в поколении? Чем такое можно оправдать? Ничем, разве что вспомнить: совершенства в мире нет, а провал неизбежен.

Бездетные считают, что самое трудное для родителей – появление новорожденного, когда все встает с ног на голову, день превращается в ночь, и попадаешь в сумеречную зону бесконечного кормления и беззубого плача. Но родители знают – все не так. Родители знают, что самое трудное: двадцать четыре часа в день принимать верные решения, а если ошибся, оставаться на плаву. Астрид казалось, что она прокляла собственного ребенка, одним этим разговором пустила шарик по колее – и Эллиот покатился. А скажи она что-то другое, вся жизнь Эллиота могла сложиться иначе. Даже просто смолчи она, было бы лучше. В параллельной вселенной у нее с Эллиотом могло быть что-то общее, душевная близость. В этой же вселенной она свой шанс упустила. Говорят, жизнь тянется долго, правда, люди имеют в виду свои воспоминания. И смерть Барбары означала, что Астрид упустила возможность полностью исправить положение, по крайней мере данный конкретный косяк. Наверняка имелись и другие косяки, не только с Эллиотом, с прочими ее детьми тоже. Какие именно, Астрид не знала, но они точно были, она смазывала колею для шариков, даже не понимая, что же она делает.

Женщина с кислородным баллоном показала в сторону зеленой лужайки – там у огромного водоема для птиц вышагивала цапля. Астрид, как могла, вежливо улыбнулась.

Когда Барбару сбил автобус, где-то в темных закоулках мозга Астрид мелькнула мысль – ей придется извиняться только один раз. Перед Эллиотом, а перед Барбарой – уже нет. Как грустно, как печально сознавать такое! И Астрид снова стало стыдно – в третий раз! – за эту ненароком возникшую мысль.

Тяжелая дверь открылась, и Берди высунула голову.

– Эй, – позвала она. – У меня перерыв, мне сказали, ты здесь. Ну и жарища! Хочешь мороженого? – К фартуку Берди прицепились волоски, целые галактики на плотном голубом хлопке.

Какое счастье, подумала Астрид, что у меня есть Берди!