Крутые-крутые игрушки для крутых-крутых мальчиков - Уилл Селф

— Ничего себе! — воскликнула Карин. — Твой эмот умеет писать?

Брайон рассмеялся:

— Нет-нет, Карин, — писать я не умею. За меня это делает Тревис. Но мне нравится рисовать циферки.

Оба «взрослых» посмеялись над наивностью эмота, и этот смех еще больше скрепил их знакомство.

Вскоре они ушли с дегустации; последнее, что запомнилось Карин в ее новом приятеле — это его лицо, розовое и цветущее, точно бутон орхидеи в петлице безупречного твидового костюма Брайона, когда эмот уносил своего «взрослого» в направлении Риверсайд-драйв.

Это было полмесяца назад. Спустя неделю после дегустации Тревис позвонил ей и с похвальной тактичностью осведомился, не желает ли она поужинать с ним.

— Что? Ты хочешь сказать, что вроде как приглашаешь меня на свидание? — Ей так и не удалось скрыть в своем голосе недоверие.

— Ну... э-э... в общем... — Услышав, что он пришел в замешательство, она странным образом приободрилась. — Наверное, что-то в этом роде.

— Тревис, я четыре года не была на свидании!

— И я! — Он едва не кричал в трубку, и от этого они снова рассмеялись. — У меня тоже четыре года не было свиданий, скажу больше — я само слово терпеть не могу, детское оно какое-то.

— Детское?

— Ну да.

Последнее признание не особо впечатлило Карин, тем не менее она согласилась встретиться с ним вечером двадцать девятого апреля в отеле «Ройялтон».

— Ты живешь в районе Двадцатых, я — Семидесятых, так что разделим расстояние поровну. А если все будет нормально, съездим в центр и там пообедаем. — Его голос по телефону звучал куда увереннее, чем сам Тревис себя чувствовал. У него и правда четыре года не было свиданий, а на ночь он не оставался уже лет десять.

Карин же ночевала у приятеля относительно недавно. Года два назад, во время пляжной вечеринки на Лонг-Айленде, она познакомилась с мужчиной по имени Эмиль.

Эмиль был невысоким темноволосым австрийцем лет сорока. Вот уже восемь лет он жил в Нью-Йорке, из них последние пять — со своим эмотом, Дейвом. Эмиль честно признался, что до принятия решения об эмиграции, когда жил в Зальцбурге и владел модным рестораном, он был «производителем», то есть имел обычную семью и растил ребенка. Катрин отнеслась к этому совершенно спокойно. Эмиль был таким славным, таким искренним, и его отношения с эмотом были безукоризненны — огромный чернокожий эмот обнимал своего маленького «взрослого» с очевидной любовью. Многие «взрослые» начинали как производители, а потом решали, что сложные сексуально-эмоциональные связи не для них — ничего постыдного или зазорного в этом нет. С возрастом, приобретя кое-какой опыт, «взрослые» наконец осознавали: все, что им нужно, — поддержка и утешение, словом, то, что как раз и дают эмоты. Если таким «производителям» повезет, «освобождение» совпадет с тем временем, когда дети вырастут и покинут дом, и они смогут безболезненно прекратить отношения со своим партнером-«производителем» и начать зрелые, «взрослые» отношения с эмотом.

Эмиль дал Карин понять, что в его случае именно так и было: «Видишь ли, мы с моей бывшей женой познакомились и поженились еще совсем молодыми. Мы оба из бедных семей, в той среде почти не было «взрослых», практически ни у кого не было эмотов. Думаю, тогда мы полагали, что счастливы, — другого-то не знали. Но постепенно, по прошествии времени... постоянно жить с тем, к кому ты прикасаешься, — он понизил голос, — в том числе занимаешься с ним сексом... Сама знаешь, какие бывают жуткие вещи. — Он вздрогнул и глубже зарылся в объятия толстых, как пожарные шланги, рук своего эмота. — И вот, когда наша дочь решила уйти, — заметь, по собственной инициативе, — в «групповой дом», мы с женой наконец смогли стать взрослыми. Тем не менее нам удалось сохранить дружеские отношения, и я вижусь с ней всякий раз, когда мы с Дейвом приезжаем в Зальцбург, что делаем частенько. Дейв и я даже ночуем у моей бывшей жены Митци и у ее эмота, Гудрун».

Почти весь тот день они провели, болтая друг с другом, по большей части пребывая в объятиях эмотов; похожие на детей гиганты стояли по пояс в океанской воде, держа на руках своих «взрослых»; был час прилива. «Нет ничего более приятного, — беспечно призналась Эмилю Карин, — чем запах влажной кожи эмота, его мокрых волос и океана — такого большого, такого мокрого». Эмиль искоса посмотрел на нее. Но Джейн понравился Дейв, и она упросила Карин встретиться с Эмилем снова. Дважды они вместе ужинали. А один раз даже ходили в «Метрополитен-оперу» на «Дон Жуана». Во время всех трех встреч Эмиль был воплощением мужского шарма, таким галантным и спокойным; Карин подумалось: эх, вот бы законодателями стиля до сих пор считались Габсбурги, а не компания «Тексако». Если впоследствии Карин горько сожалела, что не обратила внимания на, скажем так, подтекст Эмилевых ухаживаний, — это было оттого, что она винила себя. Винила себя за то, что положилась на интуицию своего эмота, Джейн. В конце концов, ведь эмоты не призваны защищать тебя от других — только от самих себя.

В их четвертую встречу Эмиль предложил Карин и Джейн переночевать у него дома. Дейв одобрительно затряс своей большой стриженой головой. «Будет здорово! — сказал он Джейн и всем остальным. — А утром мы вместе поиграем!» «Взрослые» рассмеялись, но окончательную точку в решении Карин поставила Джейн, которая выпалила: «Подушками покидаемся!»

«Как это похоже на эмота! - воскликнул Эмиль, когда они с Карин наконец остались одни. — Они совсем как дети, правда?»

«Но не дети».

«Прости?» — немедленно переспросил Эмиль, пораженный ее реакцией.

«Они не дети. Им не надо расти — они уже большие. Они ничего от тебя не требуют — наоборот, это ты предъявляешь к ним требования. Их не надо одевать, кормить, подтирать за ними, — словом, ухаживать. У них отличная интуиция, их можно научить одеваться со вкусом...» — Поняв, что слишком разволновалась, Карин умолкла. К тому же ей уже начинало не хватать Джейн, хотя эмоты оставили «взрослых» всего пару минут назад.

Квартира Эмиля находилась в Верхнем Ист-Сайде, и последнее, что увидела Карин, перед тем как лечь спать, — шумную автостраду Ван-Эйк, бегущую вдоль подернутых рябью свинцово-серых вод реки, такой спокойной, надежной и сильной, точно объятья эмота.

Карин спала в большой спальне, Эмиль - в гостевой. Эмоты поднялись наверх, под крышу, в приспособленное специально для этого, сделанное из резервуара для воды помещение, - Эмиль, как многие состоятельные манхэттенские «взрослые», позаботился и о них. Но ночью, несмотря на «дружественные» дверные запоры («дружественные», потому что представляли собой задвижки), Эмиль каким-то образом пробрался в комнату. Должно быть, в спальню вела потайная дверь или существовал еще какой-нибудь странный способ проникновения.

Мысли об этом с ужасающей непоследовательностью пульсировали в голове Карин, когда она пялилась на аккуратного невысокого мужчину, который преспокойно сидел на краешке кровати, рядом с ней, аккуратно сложив ладони с коротенькими толстыми пальцами с ухоженными ногтями. По крайней мере, он еще не прикоснулся к ней — уже хорошо. Но и самого этого вторжения было достаточно. То, что он очутился рядом с ней ночью, один, и ему было так легко ее коснуться — ужасно! Карин даже не успела подумать о том, что Джейн ей нужна как никогда, — она попросту закричала. Дала знать о происходящем криком. Карин кричала, кричала и кричала, одновременно шаря вокруг себя руками в поисках пейджера для вызова эмотов, который парой часов раньше пристроила на уголке кровати. Первый же крик заглушил голос Эмиля — он пытался сказать ей: «Я просто хотел тебя немного об...». Впоследствии Карин долго пыталась понять, что значило это загадочное «об», хотя с самим Эмилем было все ясно: никакой он не «взрослый», а потенциальный насильник.