Иджим - Роман Сенчин

– Скамейка… – Юрий Андреевич невесело усмехнулся.

– Да пиво можно.

– Вроде же был закон…

– А-а, все пьют. Пиво можно.

Сели на скамейку возле почтамта. Мимо по тротуару шли люди. Их было немного, как и всегда по субботам, – в субботу в основном сидят дома, убираются, спят, смотрят телевизор. Суббота – мертвый день в их городе.

– Нет, Борис, если ты считаешь, что вот просто необходимо, то я, конечно, не против, – сказал неожиданно для себя Юрий Андреевич. – Ты человек серьезный, сильный. Честно-то – прав ты. Как бы у меня все сложилось, если бы я не здесь жизнь прожил?… Последние десять лет совсем как во сне каком-то. Недавно только проснулся. Вот взял однажды и просто начал играть, и мелодия появилась такая… так зацепила. И не отпускает. А записать – не могу. Все утро сегодня пробовал – без толку. Разучился. Разучился ноты писать. Звук ведь, тон, точнее, – это одно; а знак, который его обозначает, – другое. А раньше даже не замечал. Само… – Юрий Андреевич отпил пива. – Знаешь, как мы выступали? Самым модным ансамблем в крае были в восьмидесятые.

– Да я знаю, Юрий Андреич. Кому ни скажу из старших, кто у меня тесть, и сразу: «О, помним! Билеты с рук покупали. Отличный был джаз!» Спрашивают, как вы, где.

Юрий Андреевич поежился, покряхтел, глаза зацарапались. Нервно поправил очки.

– Ну вот, скажи: так вот. Таким вот стал…

– Ю-урий Андреич! – теперь уже Борис его обнял. – Все нормально, Юрий Андреич. Наладится. А эт самое… Давайте возродим ансамбль? Сейчас такая мода на живую музыку! Нарасхват будете. А?

Только на днях Юрий Андреевич думал о том же самом, приглядывался в подсобке к ребятам и готов был предложить. Но сейчас, услышав свою же мысль от Бориса, понял: несбыточно это и смешно. Так же какой-нибудь заболевший смертельной болезнью начинает хлопотать о здоровье…

– Как он у вас назывался? А?

– Кто? – не понял Юрий Андреевич.

– Ансамбль ваш.

– Ансамбль… Я в нескольких играл… Лучший, тот… – Юрий Андреевич вспомнил название и усмехнулся: – «Палитра».

– «Палитра»… Неплохо. Красиво… Красивое название. А люди-то как, живы, с кем играли? Музыканты?

– Да куда они денутся?… Почти все там же, в училище – работаем вместе. Они меня туда и затащили, когда оркестр закрылся.

– М-м, тем более! – Борис энергично допил пиво. – Ох-х! Ну и вот, давайте восстановим? Я насчет выступлений договорюсь. Юрий Андреич? Вон клубы у нас какие открылись, и дрыгаются под компьютеры. А ведь живая-то музыка!.. А?…

Юрий Андреевич надолго приложился к бутылке, тоже допил. И, кажется, стал трезвее. Вздохнул:

– Ладно, Борь, ладно… Как ты там сказал? Поезд ушел, рельсы разобрали.

– Да ну! Это так, под настроение… Давайте обдумаем и на той неделе поговорим. Добро-о?

– Добро.

Поднялись, аккуратно опустили бутылки в урну.

– В общем, – энергично оправляя одежду, сказал Борис, – в понедельник вечером созвонимся. Поговорите с музыкантами. Реально ведь всё, силы надо только приложить…

– Да, да, – Юрий Андреевич хотел сейчас одного – скорее попрощаться с Борисом; он боялся, что возьмет и побежит по ребятам, будет стучаться в двери и предлагать возродить «Палитру». – Да, Борь, до понедельника… Нет, лучше во вторник. Понедельник – тяжелый день, то, сё… Во вторник.

…Юрий Андреевич быстро шел по Трудовой, мимо знакомых с детства домов – серых, каменных, вечных – с магазинами, парикмахерскими, сберкассами, ювелирными на первом этаже и просторными квартирами на остальных шести… Он перешагивал бугры на асфальте, который упорно разрывали корни тополей. Раз в несколько лет корни вырубали, асфальт клали новый, но вскоре он опять вспучивался…

Молодец все-таки Боря. Молодец. Есть в нем этот необходимый, но редкий заряд. Такие люди, с зарядом, и толкают жизнь дальше, вперед, тащат за собой вялых и неуверенных, что-то меняют. И надо им помогать. Хоть и сильные они, но тоже – до определенного предела. Бьются, бьются, борются, а однажды – бац! – и все…

Надо помочь, надо, конечно. Он прав… В принципе, прав и с переездом, и что детям пора уже базу для дальнейшей жизни готовить. И с ансамблем тоже. Действительно, собраться, порепетировать, устроить сначала в училище концерт, показать молодежи, что умеют, как могут их преподаватели. А то ведь учат, учат, а настоящего примера-то нет. Молодежь и не представляет, как кларнет звучит, саксофон, труба, фагот, что на контрабасе можно выделывать… Дальше – филармония и клубы эти. Ничего зазорного… И деньги какие-никакие заработать можно. «Башлей начесать», – раньше говорили…

Да нет, бог с ними, с деньгами. Главное, ребята воспрянут, после занятий не будут в подсобку бежать, чтоб влить в себя двести граммов, тоску глушить. Не заглушить ее никогда, все равно будет колоть. Только дело по душе поможет. А для них всех такое дело – музыка. Настоящая, живая, свободная, та, ради которой когда-то и научились играть.

Со стороны глядя – запнулся Юрий Андреевич почти незаметно. Просто резко качнулся вперед, оперся руками об асфальт и тут же выпрямился. И сам он поначалу не почувствовал ничего серьезного – ну зацепился мыском ботинка за корень, полетел было вперед и вниз, но руки спасли, не дали клюнуть носом в асфальт, измазать куртку… Через секунду он шел дальше, но уже иначе, сжимая запястье правой руки пальцами левой. Боль была не острой, но нехорошей. Растянул, что ли…

«Ну вот, – ругал себя, – мечтатель! – Надавил на запястье, боль стала острее. – А завтра на дачу ведь ехать. Ч-черт возьми! И зачем так выпил?… Болеть буду… Дурацкий день». Вспомнилось, как он начинался, как тихонько, без будильника, встал в шесть утра, как пил кофе, глядя на чистый нотный лист, и предвкушал: вот сейчас возьму ручку и сотворю… Те минуты, сейчас понимал, были счастливыми, а потом… Нет, и там были мошки, были поиски ручки, что-то еще, что портило… Вечно найдется что-нибудь, что портит.

Юрий Андреевич свернул с тротуара, вошел во двор. Вот и пятиэтажный дом, где на третьем этаже их с женой квартирка. Прямо, как войдешь, кухня, рядом туалет, ванная, слева – дверь в комнату. Тесная квадратная клетушка. Только спать в ней и телевизор смотреть. Начнешь шевелиться, и самому становится тесно, не говоря уж о тех, кто рядом. Поэтому, наверно, и с женой утром поругались – он зашевелился, и она сразу почувствовала себя лишней…

– Наконец-то! – встретила она в прихожей. – Я уж Саше обзвонилась, а он говорит: посидели во дворе, потом разошлись. Уже часа полтора назад… – Заметила, что Юрий Андреевич держится за руку, встревожилась: – Что случилось? Что с рукой-то, Юр?

– Да так… – он неуклюже стаскивал куртку. – Растянул, кажется. Помоги-ка.

– Из-за пианино этого?

– Потом уже, сейчас. Запнулся о корень.

– Да господи, когда ж их уберут в конце-то концов! Может, врача? Юр? Вдруг серьезно?