Кукурузный мёд (сборник) - Владимир Лорченков

Так и взошел на костер, не осквернившись книгой.

Нет, среди наших таких бойцов нет, с невольным уважением подумал Лоринков. Умирая, Саша Танасе глядел в сторону Евросоюза.

– Стыдитесь, Лоринков, – сказал он напоследок.

– Вы могли бы продвигать свою страну в Евросоюз, а не вредить нам! – сказал он.

– Написали бы, как всякий уважающий себя молдаванин от культуры, пьесу про то, как молдаване хотят в Евросоюз, и как им мешает тень Ленина сделать это, получили бы за это грант, – сказал он.

– А вы вместо этого стали палачом и убийцей своего народа, – сказал он.

– Прислужником русских дьяволов, – сказал он.

– Ой, я вас умоляю, – сказал Лоринков, сдерживая коня.

– Какие там блядь русские, – сказал он, вспомнив подполковника Виктора.

– Неважно! – воскликнул Саша Танасе, к подошвам которого уже подбирался огонь.

– Вы сын Молдавии и должны быть с нами! – крикнул он.

– Вся интеллигенция с нами! – воскликнул он.

– С нами известный композитор Дан Балан, и певица Чепрага с нами! – крикнул он.

– С нами Мария Биешу, исполнившая песню «Чиочиосан» в 1976 году на фестивале искусств в Токио, – крикнул он.

– С нами, наконец, участник «Дома-2» Руслан Проскуров! – крикнул он.

– Кончай его мужики! – заорал Лоринков, чуя, что банда молчаливо симпатизирует комиссару.

Костер запылал и Саша Танасе, выкрикивая проклятия, стал трещать и умирать.

Потрещал и умер.

* * *

…Лоринков шел по улицам Кишинева, не узнавая города.

Я чужак здесь, горько подумал он.

Как все изменилось, горько подумал он.

Молдавия прочно стояла на ногах, утверждаясь в новой, неведомой людям старой формации жизни. Ехали, пыхтя паром, электромобили, шли мимо счастливые, здоровые люди. Все дыры на асфальте были прикрыты флагами Евросоюза, потрескавшаяся штукатурка расписана лозунгами. В очередях за продуктами и банковскими переводами от родственников граждане новой, счастливой Молдавии не унывали, а пели и плясали!

Лоринков почувствовал, что устал, смертельно устал. Определенно, здесь он был чужой…

По старой памяти, Лоринков пошел к вокзалу, зная, что там есть забегаловки, где подают спиртное. Но их не оказалось!

Вместо этого молодые, счастливые люди тянули носом порошок с пластиковых столов, и целовали друг друга в губы.

Лоринков поднял голову и увидел надпись.

«Европейский уголок гея».

Рядом стоявши носильщик одобрительно говорит таксисту:

– Мой старшой тоже в пидоры, значит, подался.

– Так как им положена пенсия от Евросоюза за ихнее гейство, – сказал он.

– Вот Петюник наш и стал уважаемый всеми жопник, – сказал носильщик.

– Ну, а с бабами он как? – спросил таксист.

– В смысле поспать? – спросил носильщик.

– Ну дык, – сказал таксист.

– Ну и баб потрахиваетт, конечно, – степенно сказал носильщик.

– По окончании рабочего дня этим, как его, геем, – сказал он.

– Чудны дела твои, ПАСЕ, – сказал таксист.

– Им, молодым, виднее, – сказал носильщик.

Лоринков сплюнул тихонько с отвращением, и побрел прочь.

…место, где можно выпить водки, он нашел на краю города. Это был грязный, темный район, населенный, – как ему охотно объяснил рикша, – девками, дающими за так.

– По любви, – сплюнул он.

А давать в Молдавской Европейской Республике, как понял старорежимный Лоринков, следовало за евровалюту. В противном случае ты был пария… Лоринков сел за столик в мрачном кафе и попросил сто пятьдесят коньяка. Принесли двести водки. Лоринков пожал плечами и выпил, закурив.

– Миленький, угостишь девчонку? – села рядом девушка в юбке до колена, блузке без выреза, и колготках телесного цвета.

Шлюха, понял Лоринков. Порядочные женщины в Молдавии носили ажурные чулки, сапоги-ботфорты, мини юбки в половину ширины трусов, и обнажали грудь.

– Как звать? – спросил он, закурив еще.

– Анна-Мария, – сказала она.

– Что-то знакомое, – сказал Лоринков.

– Нет, мы не встречались, – сказала она.

– Хочешь, погадаю, – сказала она, и взяла руку Лоринкова без спроса.

– Ты хороший, только уставший, – сказала она.

– Уставший мужчина в кризисе среднего возраста, – сказала она.

– Вы думаете, у вас депрессия от этого, – обвела она рукой все вокруг.

– От Молдавии, – шепотом сказала она.

– А на самом деле это в вас, – сказала она.

– Руки у тебя хорошие, – сказала она, перейдя на «ты».

– Ага, все хвалят, – сказал Лоринков.

– Знаешь, как я ими могу подрочить, – сказал Лоринков.

– Да, но это не все, – сказала она.

– Пишешь ты ими, – сказала она.

Лоринков напрягся, потянулся было к пистолету. Но Анна-Мария, вроде, на доносчицу похожа не была. Бармен за стойкой тихонько протирал стаканы – плевал в каждый, глядел на свет, и тер тряпочкой. Хорошее место, подумал Лоринков. Анна-Мария так и держала его руку у себя на груди. Под тканью. Маленькая грудь, второго размера всего. В Молдавии таких уже ни у кого не было. Каждая европроститутка оплачивала себя операцию по увеличению размера до пятого, чтоб идти хорошо, как товар рыночный. И приносить стране еще больше денег. Валюты, которая так нужна была молодому государству…

У Лоринкова встал.

– Хочешь, переночуем вместе? – спросила она.

– За что? – спросил Лоринков.

– За так, – сказала она.

Лоринков выпил еще.

* * *

…охранник, в крови, валялся на полу. Лоринков быстрым шагом пошел к сейфу. За ним бежала Анна-Мария.

– Ни с места! – крикнул второй охранник.

Лоринков выстрелил, пошел дальше. Анна-Мария встала на четвереньки, вытащили из рук охранника арбалет, побежала за мужчиной. Лоринков стал пинать деревянный сейф, сломал, наконец, вытащил оттуда все еврооблигации, бросил за спину.

– Аннушка, только золото, – сказал он.

– Камни только, – сказал он.

Анна-Мария набрала в сумку золото и камни, бумажными деньгами брезговала. Лоринков, стоя у двери, следил за коридором. Хорош, подумал он. Вот тебе и идеологический борец, подумал он с презрением. Банальный грабеж……

с Анной-Марией Лоринков пил беспробудно неделю, пока не кончились деньги. Продукты в стране выдавали по карточкам за проституцию и работу в неправительственных организациях. Для них это значило голодную смерть. Да и надо было уже выполнять задания «шендэровича»…