Oh, Boy! - Мари-Од Мюрай

— Не ори так, Барт, — взмолился Симеон, болезненно морщась.

— О’кей, могу вообще отвалить.

— Я этого не говорил, — прошептал младший брат, вконец измученный.

Барт стоял в нерешительности, ни туда ни сюда. Его взгляд остановился на кронштейне.

— Что это за хрень?

— Капельница.

Симеон откинул простыню, демонстрируя свою руку. Барт увидел выходящую из-под пластыря трубку. Его передернуло.

— Закрой скорее. Гадость какая.

Он повалился на стул, тяжело вздохнул:

— Что за мрак, ну что за мрак! — и вытащил из сумки журнал, купленный по дороге.

— «Спиру»?[6]— Симеон не сумел скрыть удивление, увидев, что читает его брат.

— У них не было «Фрипуне», — буркнул Барт. — Ну да, я дурак! Даже когда ты этого не говоришь, я вижу, что ты хочешь сказать.

Он сунул в рот жевачку и уткнулся в свой комикс с таким сосредоточенным видом, как будто читал по меньшей мере Декарта.

— Ты мне не достанешь «Трактат о методике»? — тихо попросил Симеон.

Барт раздраженно вздохнул, словно его оторвали от важного дела. Перерыл сумки, безбожно разворошив конспекты и ксерокопии. Лежа на боку, Симеон смотрел на это и молча страдал.

— «Трактат о методике»… На, вот он. Тощий какой, — заметил Барт. — Про что там говорится?

— Трактуется про методику, — пошутил Симеон, пытаясь повернуться на спину.

Трубка капельницы пошевелилась, и он испугался, как бы она не сорвалась.

— Барт, ты… ты не помог бы мне приподняться?

— Да что ж это такое! — вскипел Барт. — Нельзя в кои-то веки почитать спокойно!

Он подошел к кровати, оперся коленом о матрас и довольно неловко подхватил брата под мышки. Симеон подтянулся, потом в изнеможении откинулся на подушку, вымотанный даже таким усилием. Барт увидел наконец то, что все это время старался не замечать: четырнадцатилетнего мальчика, который как умел цеплялся за жизнь. Он сел на кровать и уткнулся лбом в лоб брату.

— Я говно, — тихо сказал он. — Но мне хреново, знаешь как хреново. Я тебя не очень достал?

Симеон не мог ответить — в горле стоял ком. Скоро они уже мирно читали, каждый свое, во внушительном безмолвии больничного вечера. В 18:30 Мария принесла ужин: овощной суп, цыпленка с рисом, карамельный крем. Симеон пытался есть, но скоро почувствовал дурноту и отодвинул поднос.

— Невкусно? — спросил Барт.

Симеон выдавил слабую улыбку, вдруг превратившуюся в страдальческий оскал.

— Барт?

— М-м-м?

— У меня живот болит.

Старший брат никак на это не отреагировал. Симеон бледнел на глазах.

— Больно, — прошептал он.

Барт вылетел в коридор. Там было пусто.

— Кто-нибудь, помогите! — позвал он.

Никого. Только закрытые двери. 115. 116. Барт заорал:

— Помогите!

Одна из дверей открылась. Вышел профессор Мойвуазен.

— Что тако… А, это вы?

— Нет, Симеон, — пролепетал Барт. — Он умирает.

У него это как-то само сорвалось. Врач бросился в 117-ю палату. Симеона рвало. Когда все закончилось, Мойвуазен знаком подозвал Бартельми.

— Вы сейчас заставили меня исполнять обязанности санитара, г-н Морлеван, — сказал он, стараясь подавить раздражение. — Если возникают какие-то проблемы, у изголовья есть кнопка вызова. А пока санитарка не подойдет, вы сами можете подать судно и поддерживать брата, когда его рвет.

Барт с вежливым сожалением отклонил предложение:

— Нет, это я не могу.

У Никола даже ноздри затрепетали от сдерживаемой ярости.

— Не можете? — переспросил он лишенным всякого выражения голосом, все еще не давая воли гневу.

— Нет, не могу. Ну давайте, ругайте меня, — с видом фаталиста вздохнул Барт.