Без измены нет интриги - Надин Бисмют

— Где это мы?

Не сводя с меня глаз, он ответил: в одной из башен замка. Подошел к стене и поманил меня.

— Знаешь, что это такое? — спросил он, поглаживая одну из надписей.

У меня не было ни малейшего желания играть в загадки. Еще ни разу за всю поездку я не чувствовала себя так далеко от дома. У меня почему-то зудела кожа, и хотелось чесаться с головы до ног.

Петер взял меня за руку и провел моими пальцами по надписи. Я почувствовала, как что-то вроде ила, холодное и склизское, забивается мне под ногти. Стена оказалась такой шершавой на ощупь, точно буквы высечены в камне. Я огляделась. Все эти надписи вдруг показались мне просто древними морщинами, изрывшими камень, словно лицо столетней старухи.

— Что это? — спросила я Петера, отдернув руку.

Он предложил мне сигарету, я отказалась, потому что к горлу подкатывала тошнота. Петер закурил сам.

— Что это? — повторил он и выдохнул дым. — Слушай, я тебе расскажу.

Во время Второй мировой войны, когда Нидерланды были под немецкой оккупацией, тогдашний владелец этого замка, торговец из Гааги, предложил своим друзьям-евреям укрыться в его усадьбе в Домбурге. Надежнее места, чем это захолустье, в ту пору для них было просто не сыскать. Они, конечно, с радостью согласились и приехали сюда вместе с семьями. Первое время им жилось неплохо, они даже немного огородничали в саду, но чем дальше, тем больше боялись, потому что и сюда долетала молва об ужасах, творившихся с их соплеменниками. Наконец они решили для пущей безопасности затаиться в башнях и не выходили оттуда, молясь, чтобы о них забыли. Но в один прекрасный день в Домбургский замок нагрянули немцы и допросили слуг. Те молчали. Тогда одного утопили в пруду, чтобы развязать язык остальным. В общем, их всех нашли в двух башнях: больше сотни евреев, которые умудрились буквально друг у друга на голове протянуть там почти три месяца, в нечеловеческих условиях. Бедняги с приходом немцев впервые за столько времени смогли разогнуться в полный рост и свободно вздохнуть, когда обнаружившие их солдаты решили, что женщинам будет полезно размять ноги в их обществе, и мужчины на несколько дней остались одни в своем убежище, которое, впрочем, уже таковым не являлось. А стены евреи и исписали за время своей жизни здесь; многие надписи уже почти стерлись. А те, что читаются, все сплошь жалобы, стихи, молитвы, иногда вперемежку, всего понемножку.

Петер затоптал окурок и умолк, пытливо поглядывая на меня, словно ожидая какой-то реакции. А я озиралась и думала: нет, это просто физически невозможно, больше двадцати человек сюда никак не поместятся.

— Врешь, это неправда.

— Правда, — ответил он и подошел ко мне поближе. — Все это чистая правда. Это история.

У меня потемнело в глазах. Я ведь знала в глубине души, что Петер не врет. Иначе кому бы вздумалось малевать здесь на стенах? Надписи были такие странные. Я хотела спросить, как же евреи столько времени мылись, ели, спали, писали и какали в такой тесноте, но словно вдруг разучилась говорить. Единственные слова звучали в голове — «гадость какая» или что-то в этом роде, не помню точно, но знаю, что я совсем не это хотела сказать. Я все-таки не совсем идиотка, история была страшная, и я это понимала. Вот тогда-то, кажется, меня и начало трясти. Я крепко-крепко прижала к груди пакетик с бельем и сланцами, как будто это был плюшевый мишка или что-нибудь еще, с чем не так страшно. Я почувствовала сзади дыхание Петера. Он обнял меня обеими руками за талию.

— Ты в порядке?

Я ничего не ответила. Он не мог не видеть, что меня трясет, но думаю, ему было плевать.

— Отдай, — сказал он, пытаясь взять у меня из рук пакет. — Come on, отдай, ну же!

Я еще крепче прижала пакет к себе, но он таки вырвал его. Вырвал и бросил на пол, сланцы отлетели и упали поодаль.

Надо было бежать, поднять их, но на меня словно столбняк нашел. Губы Петера, мокрые, теплые, ткнулись в мою шею. Казалось, стены с этими чертовыми надписями сжимаются вокруг нас и душат, по крайней мере, так казалось мне, Петеру вряд ли, потому что его руки уже шарили, смелея, у меня под одеждой.

Оказывается, я плакала, я поняла это по тому, как трудно стало дышать, но не знаю, из-за того ли, что приключилось со мной, или из-за того, что произошло здесь со всеми этими людьми полвека назад. Все произошло очень быстро: я почувствовала спиной жесткий, холодный пол. Голос Петера долетал до меня откуда-то издалека. Он говорил, говорил без умолку, без остановки, много-много слов по-голландски, я их не понимала, они казались мне какими-то чудными. Я вдруг увидела все, что он со мной делал, как будто сверху, и я была словно бы уже не я, а птица, и мне вспомнились открытки с видами замка с высоты птичьего полета, которые хотела нам продать блондинка на ресепшн. А потом, не знаю, через сколько секунд или минут, я услышала резкий звук застегиваемой молнии.

— Тебе понравилось? — спросил Петер и засмеялся.

Я подхватила пакет и сланцы и кубарем скатилась по винтовой лестнице.

Утром, без чего-то девять, я спустилась в столовую. Матье ел, сидя за столиком в одиночестве. На завтрак предлагались вареные яйца, бекон, сыр и тосты. Я взяла только чашку кофе и подсела к Матье.

— Ты правильно сделала, — сказал он, увидев, что я ничего не ем. — Кормят здесь дерьмово. Перекусим на вокзале.

Он отодвинул тарелку. Я ничего не ответила; он, наверно, решил, что я все еще дуюсь, и, чтобы не молчать, стал рассказывать мне, как провел ночь. Сначала долго не мог уснуть из-за духоты. А потом, среди ночи, его разбудили соседи по номеру — они вернулись в три утра, вдрызг пьяные.

— Один принял мою койку за свою и рухнул прямо на меня…

Бывает. А другого, оказывается, вырвало, он не успел добежать до туалета.

— Вообрази, какая после этого стояла вонь!

Мне показалось, что Матье слегка преувеличивает. Он продолжал:

— А утром, хочешь верь, хочешь нет, я хотел идти просить у тебя сланцы. Представляешь, парень, который принимал душ передо мной, там дрочил. Весь пол загадил.

Я рассеянно ответила Матье, что если в номере такое творилось, то бедолага только в душе и мог уединиться.

— И как же ты мылся?

— Футболку подстелил под ноги, а потом выбросил ее в помойку.

Я отпила кофе и спросила:

— Ты научился этому в лагере скаутов?

— Издеваешься?

Когда мы вышли из гостиницы и направились к шоссе, чтобы сесть на автобус до Мидделбурга, Матье поинтересовался, заказала ли я номер в «Хилтоне» в Мюнхене. Я сказала, что номер забронирован неделю назад, и он, кажется, остался этим доволен. Правда, на замок еще разок оглянулся.

— Памятник старины, памятник старины… Bullshit, — проворчал он. — А еще, представляешь, мне пришлось спать на голом вонючем матрасе, потому что эти придурки забыли постелить белье!