Путешествие Руфи. Предыстория "Унесенных ветром" Маргарет Митчелл - Дональд Маккейг

– Эванс не причинил мне никакого вреда. Он янки и не понимает наших обычаев.

Завсегдатаи разделились на тех, кто считал невозмутимость Огюстена проявлением благородства – tres gentil[18], и тех, кто полагал, что эта пощёчина, след от которой рдел на щеке Огюстена, была нанесена всем французам.

И сочувствующие, и обиженные угощали Огюстена, потому он вернулся домой поздно и навеселе. Подойдя к серванту, он налил себе ещё бокал, не обращая внимания на грустное выражение лица Руфи.

– И ты туда же? Даже ты? – спросил он.

– Господин, – торжественно произнесла девочка, вытаскивая маленький томик из книг Соланж, – почитайте мне, пожалуйста.

Огюстен заплетающимся языком принялся декламировать:

Терзала страсть меня порой:

Лишь тот, кто сам влюблён,

Понять рассказ сумеет мой,

Причудливый, как сон.

Июньской розы юный цвет —

Вот та, что я любил;

Я ехал к ней, и лунный свет

Проводником мне был[19].

Он закрыл книгу:

– Нет никакого настроения читать стихи.

Он опрокинул бокал с виски, от которого защипало в носу и в горле.

– Госпожа тоже не читает мне больше, – печально сказала девочка.

«Ну так почитай сама», – вертелось у него на кончике языка. Почему она не в состоянии читать? Она не так глупа, как другие ниггеры.

В комнату вошла Соланж. Её глаза вспыхнули, когда она заметила бокал в руках мужа, и он быстро его допил.

– А, – сказала она. – Ты дома.

Он выпрямился:

– Как видишь.

– Хорошо провёл вечер?

Огюстен пытался понять, что именно её интересует:

– Французское правительство требует от гаитян возмещения убытков.

Соланж вздохнула:

– Мы получим компенсацию за Ле-Жардан.

– Правда?

Они не обсуждали происшествие в оранжерее. Огюстен – потому, что не помнил, а Соланж – по той причине, что была неосмотрительна и отказывалась испытывать чувство вины за это.

– Миссис, пожалуйста, почитаете мне?

– Не сейчас.

– Торговка на рынке – та, что продаёт апельсины, – вот она говорит, что граф Монтелон очень их любит. Говорит, что граф спрашивает обо мне. Обо мне, миссис.

– Иди спать, деточка.

– Я так рада, что живу здесь, с вами и капитаном. Я единственная счастливая негритянка, да, я!

– Огюстен, – мягко сказала Соланж, – ты можешь узнать, какова наша доля в этих волшебных возмещениях? Я имею в виду, официально. Без глубокомысленных обсуждений со своими собутыльниками?

– Как?

– Ах да. Вот в том-то и дело.

Огюстен, налив ещё бокал, предложил его жене и был вознаграждён холодным взглядом, исполненным презрения.

– Я стараюсь сделать вас счастливыми! Вы единственная семья, которая у меня есть! – выкрикнула Руфь.

Огюстен почувствовал, что дрожь, начавшаяся в коленях, охватила всё тело. Его так трясло, что он едва смог выдавить из себя:

– Я по… по… посмешище. Я презренный ро… ро… рогатый муж.

– Миссис! Миссис! – закричала Руфь. – Я открою окно. Здесь так жарко!

– Конечно, я не стала отвергать знаки внимания со стороны Уэсли Эванса, – холодно сказала жена Огюстена Форнье. – По крайней мере, он – мужчина.

На следующее утро, когда Уэсли Эванс сортировал хлопок на складе Робийяра и Эванса, в дверях появился его партнёр в парадном виде и с торжественным выражением. Пьер положил Эвансу на письменный стол футляр из красного дерева.

Уэсли в этот момент объяснял плантатору из глубинки, почему его хлопок неважного качества.

– Если считаете, что можете получить лучшую цену, – говорил Уэсли, – попробуйте обратиться к другим скупщикам.

– Других тоже перепробовали, – отвечал плантатор. – Да я просто надеялся, что тут не очень станут придираться. – Он снял шляпу и энергично почесал лысину. – Но совсем забыл, что вы янки.

– И? – озадаченно спросил Эванс.

– Да вы, янки, ни на минуту не отвлекаетесь, глаз с весов не сводите. Ладно, принимаю ваше предложение.

Пока Уэсли отсчитывал деньги, рабы плантатора сгружали его товар.

Когда фургон плантатора укатил прочь, Уэсли повернулся к Пьеру:

– Итак, что, чёрт возьми, происходит?

– Вот именно затем я и пришёл.

Пьер достал сложенную газету из кармана пальто.

– У меня нет времени слушать новости, – сказал Уэсли. – Сейчас везут и везут. Передерживают хлопок на поле и всё равно хотят получить за него лучшую цену.

Робийяр сунул газету Эвансу, тыча пальцем в объявление.

– Что, чёрт возьми?

– Я не могу быть твоим секундантом.

– Секундантом? Из-за чего? Из-за того, что я взял миссис Соланж за руку, а её пьяный муж осыпал меня ругательствами, пока я не привёл его в чувство пощёчиной? Ничего не было. Пустое. Иди, Пьер. Я слишком занят, чтобы заниматься всякой чепухой.

– Для почтенного капитана это явно не чепуха.

Услышал ли Уэсли в голосе своего партнёра нотку удовлетворения?

– Дуэль? Он ожидает, что я буду драться с ним на дуэли? Мы больше не устраиваем дуэлей.

– А, тогда мы, тёмные жители Джорджии, ошибаемся, думая, что не так давно, прямо на окраине Нью-Йорка Аарон Бэрр убил Александра Гамильтона именно на дуэли.

– Мы не устраиваем дуэлей. Этот обычай теперь не наш, – заявил Уэсли, кладя шляпу на заваленный бумагами стол.

– Ну что ж, мой друг. Значит, он наш. И джентльмен, который игнорирует публичный вызов… он… больше не джентльмен.

Уэсли улыбнулся:

– А я когда-нибудь выдавал себя за такового?

Пьер скорбно посмотрел на Эванса:

– Вопреки твоему пренебрежению обычаями Низин наше дело, без сомнения, пострадает. К нам будет обращаться всё меньше плантаторов. Кто же продаст свой урожай трусу, если его так же легко можно продать джентльмену?

– Господи боже мой! Гос-по-ди!

Уэсли швырнул шляпу на неметёный пол.

Довольный тем, что Эванс принял его точку зрения, Пьер Робийяр продолжал:

– Таков наш обычай, Уэсли. Вы, янки, превосходно делаете разные вещи. А мы в Джорджии и за тысячу лет не изобрели бы хлопкоочистительной машины. Мы бесшабашны, придирчивы к недостаткам, гостеприимны и по большей части спокойны. Но когда молодой кавалер моей дочери Клары явится ко мне домой, мне захочется спросить его: «Готов ли ты за неё драться?»