Грузия - Ольга Комарова

— Я не хочу этого слушать…

— Однако слушаете… Это еще не все! Потом мы его едим! Один большой такой хлебный человечек (он же Богочеловек), и мы его кусаем… вот…

— Только не надо становиться на четвереньки. Козленочком станешь. Или собачкой.

— Ягненочком… Конечно, ягненочком. Священником, да. Я стану священником. Я тоже хочу вот это вот все делать!

Он теперь колотил по асфальту кулаком, расплющивая зачем-то невидимые церковки.

— Но если ко мне придет молодая дура, вот вроде вас, и скажет: «Что делать, батюшка, у меня во время молитвы пучит живот…», — я не знаю, честное слово, не знаю, что ей ответить. Лучше бы она была шлюхой.

— Так у вас от причастия пучит живот?

— Идиотка!

— А вы-то в Бога верите?

— Я пока его жру… на то я жрец.

— Меня жрать надо.

— Пошла ты!

— Простите…

— То-то же… Нет, это вы меня простите. Я болен. Но — вот, видите — я могу взять… ну хоть этот ржавый гвоздь… вот… и проковырять дырочку в собственной ладони…

— Что вы делаете! Не надо!

— Рана от гвоздя… У Христа их было четыре. Могу и на второй руке…

— Хватит.

— …и у меня не будет заражения крови. Боитесь? Можете воткнуть палец в эту дырочку.

— Не могу. Это слишком похоже на половой акт.

— Ого! Апостол Фома, вероятно, очень бы обиделся. Это скорее напоминает рыбку на крючке.

— Вы, кажется, совсем успокоились? Я могу идти?

— О, она была такой поэтически рассеянной, погруженной в себя до таких пределов, что однажды в гостях помочилась в биде вместо унитаза.

— Че-го-о-о?

— Так. Это что-то вроде такого образного хода в эстетике Божественного Творения.

— Не слишком ли много унитазов в вашей эстетике?

— Это не моя эстетика. Я только священнослужитель.

— Это все кощунство.

— Ничего. Кощунство — тоже литературный прием.

— Что же мне делать?

— Креститься надо, крошка.

— Может, я крещеная?

— Вот только не заливай!

— Бред какой-то!

— А христианство вообще бредовая религия. Особенно в варианте московского православия. И обряды дурацкие.

— Это все в рамках Божественной эстетики?

— Вы совершенно правы. Слушайте, выбросьте сигарету.

— Почему?

— Нельзя курить.

— Отчего же? Я вас не понимаю. Навязывать Богу панковскую эстетику можно, а курить нельзя?

— Нельзя. Кто курит, общается с демонами.

— Я не общаюсь, я просто так курю, а вот вы богохульник.

— Настоящий святой открыт для плохого и хорошего в равной степени, а вот в вас нет святости.

— Ну, не всем же…

— Всем!..

— Так просто? Съел свое причастие — и вперед?

— Да что ж там вперед, сиди тут, а Бог, он свое дело знает. А ты сиди, ты не художник, в крайнем случае, если очень постараешься, — со-художник.

— Но я должна вас огорчить: я-то как раз художница. Вон там моя выставка.

— Очень жаль.

— Вы против занятий искусством?

— Да нет, не против. Как своеобразная отрицательная подготовка к духовности оно меня вполне устраивает.

— Вот оно как!

— А вот так. Главная тема всего вашего творчества, хотите вы или нет — отчаяние неверующей души.

— Скажите! А если художник верующий?

— Верующий не может быть художником. Только иконописцем.

. — А иконописец разве не художник? Эй! А если вот этим гвоздем, которым вы только что продырявили себе ладонь, только что ковырял руку больной спидом?

— На все воля Божья. И вообще мне очень нравится эта болезнь. Это знамение, последняя попытка исправить нравы, хотя бы при помощи страха.

— Это вы говорите как будущий священник?

— Идите домой, вы становитесь вульгарной. Я приду завтра к вам, где ваша выставка?

— Там.

Ну и вот завтра. Холодно ужасно, просто ужасно. Снова пошел снег, хотя вчера уже почти весь растаял. Подожди… Какую-то гадость он сказал вчера… А, про биде… Да, интересно — все, созданное Богом, для нас людей реально, хотя мы не можем судить объективно, что представляет собой наш всамделишный мир. Это все дело художника, это Его проблемы, лишь бы покупатель нашелся, а я не покупатель… Зато ты коллекционер.

…И — можешь смеяться — я ступила на порог собственной выставки, дрожащая, под колокольный звон.

— Что, сегодня Пасха? — спросила я у смотрительницы.

Она меня вот так вот смерила взглядом.

— Великий четверток.

— Меня никто не спрашивал?

— Спрашивал. Вон сидит.

— Вы ко мне?

— Guten Tag. Здравствуйте.

— Guten Tag, mein Herr. Что вам угодно? Только я плохо понимаю по-немецки.

— Тогда я буду говорить по-русски.

— Будьте любезны. Итак, я вас слушаю.

— Я хотел купить, покупать, потом я хотел ждать вас, чтобы посмотреть…

— Вы хотите вместе со мной посмотреть картины?

— Нет… Посмотреть вас.

Толстый, любящий ужасно пиво немецкий Herr.

— Я хотел спрашивать, почему вы женщина, русская… почему здесь есть так много говна?

— Где — здесь?

— В ваших картинах. Почему русские так любят свое говно?

— Вы серьезно думаете, что я могу ответить на этот вопрос?

— Я хотел посмотреть вас, я хотел писать портрет…

— Вы художник?

— Нет, я дилетант. Но я пишу картины.

— Очень мило.

— Но я не знал, что вы красивая, я думал, что урод. Вы немножко диссидентка?

— Фу. Я красивая женщина, mein Herr.

— Да, я вижу. Но я не знал. Я не знал, что красивой женщине надо столько говна. Посмотрите. Это порнография.

— Это автопортрет.

— Вы себя не любите?

— Люблю.

Ах, Herr немецкий, знал бы ты, как я себя люблю, а у вас ведь тоже, небось, свое дерьмо не очень-то вонючее.

— Я работаю в стиле экспрессионизм. В моих картинах, да, тоже есть порнография и говно. Но я вас хотел спрашивать, почему…

— Почему-почему… Да потому, что сентиментальность есть большой грех и удовольствие для фашистов. Вам ясно?