В тени баньяна - Вэдей Ратнер

Я вышла из павильона для медитаций. В храме кипела жизнь, царило радостное ощущение нового дня. Люди высыпали на улицу, чтобы поболтать друг с другом и размяться. Они общались как давние соседи, казалось, будто они живут здесь всю жизнь.

В молитвенном зале самые старшие совершали поклонение статуе Будды. Старик, взявший на себя обязанности атяра, начал:

– Мы поклоняемся Ему, Святому, Чистому, Просвещенному.

Остальные подхватили, произнося нараспев:

– Ищем прибежища в Будде. Ищем прибежища в Дхарме. Ищем прибежища в Сангхе.

Вокруг бегали дети, наполняя утро смехом и весельем. Младшие, играя в прятки, сновали между колоннами, носились вскачь по лестницам. Если они громко шумели или слишком близко подбегали к статуе, кто-то из взрослых мягко делал им замечание, напоминая, что подходить близко к Будде непочтительно. Старшие мальчики играли с кромой, туго скрученной в подобие мяча, а девочки босиком прыгали через скакалку.

Папа сидел, прислонившись спиной к постаменту, на который возвратили статую Идущего Будды, и что-то писал в записной книжке – должно быть, он спрятал ее среди вещей перед тем, как мы переправились через Меконг. Я огляделась по сторонам – солдат не было. Нам ничего не угрожало. Записная книжка у папы в руках напомнила мне о «Реамкере». Как ни странно, я не скучала по книге. Теперь я точно знала: даже если порвать или сжечь книгу, рассказанные в ней истории не исчезнут и не забудутся – они останутся с тобой.

Яркая красная птица вспорхнула с покрытой лотосами поверхности пруда, взметнув в воздух водяные брызги. Стоявшие рядом дети и взрослые пришли в восторг. Я вспомнила историю, которую однажды рассказала мне Кормилица. Папа-птица остался в лотосе как в ловушке, когда цветок закрылся на закате. И только на рассвете, едва лепестки раскрылись, смог улететь. Он вернулся в свое гнездо, источая прекрасный аромат.

Кормилица говорила, что истории как тропинки, оставленные богами. Они позволяют перемещаться во времени и пространстве, соединяя нас со вселенной, с людьми и существами, которых мы не видим, но чувствуем, что они есть. И я чувствовала: где-то во вселенной есть Кормилица, она жива, с ней все хорошо. В нашем доме, окруженная любовью, она нашла временное убежище, а потом, как та птица, вылетевшая из лотоса, вернулась к своей семье.

Я подошла к папе. Он поднял глаза и, глубоко вздохнув, убрал записную книжку и серебряную ручку в карман рубашки.

– Пойдем назад? – спросил папа, поднимаясь с земли.

Я обняла его и зарылась лицом в рубашку. Я вдыхала его запах, стараясь уловить отголоски того мира, в который он погружался всякий раз, как открывал записную книжку. Папа рассмеялся. И только я хотела предложить вернуться к пруду, как он завел руку за спину и…

– Для мамы, – сказал папа, протягивая мне покачивающийся на стебле лотос с распахнутыми лепестками. – Я подумал, ты захочешь ее порадовать.

– Как ты догадался?

Он пожал плечами, довольный тем, что прочел мои мысли.

– Что ты писал? – поинтересовалась я, когда мы возвращались к школе.

– Стихотворение.

– Ну разумеется! О чем оно?

Папа посмотрел туда, где за рисовыми полями виднелась хижина уборщика.

– Точно не знаю. Я расскажу тебе, когда… когда пойму.

– Обещай, что не забудешь.

Он, словно сомневаясь, слегка нахмурил брови, но все равно согласился:

– Обещаю.

Я удовлетворенно кивнула, и мы пошли дальше. Папа сжимал мою ладонь, и наши руки покачивались в такт шагам.

Вернувшись в школу, все начали готовить завтрак. Во внутреннем дворе загорелось кольцо из разведенных костров, пар и дым плыли по воздуху, как предрассветный туман. Влажный аромат утра растворился в запахах костра, вареного риса и поджаренного вяленого мяса. У нашей двери на медленном огне, который поддерживала тетя Индия, варилась рисовая каша.