Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

Дал ли ты коню силу?

Облек ли ты шею его громом?

Можешь ли ты заставить его бояться, как кузнечика?

Слава ноздрей его ужасна.

Он бьет копытами в долине и радуется силе своей:

Он идет навстречу вооруженным людям.

Он насмехается над страхом и не боится,

И не отступает от меча.

Колчан бьется о него, сверкающее копье и щит.

Он с ожесточением и яростью глотает землю;

И не верит, что это звук трубы.

Он говорит среди труб:

«Ха, ха»; и чует вдали битву,

Гром вождей и крики.

Это радость – радость торжественная и победная, суровая, одинокая, вечная, в которой есть вся глубина и смирение человеческого удивления, чувство славы и благоговения перед тайной мироздания. Ликующий крик срывается с наших губ, когда мы читаем строки о славном коне, и радость, которую мы испытываем, дикая и странная, одинокая и темная, как смерть, и более великая, чем нежная и прекрасная радость, которую описывали такие великие поэты, как Геррик и Феокрит.

III

Как Книга Иова и проповедь Екклесиаста являются, каждая по-своему, высшими историями одиночества человека, так и все книги Ветхого Завета в целом представляют собой самую заключительную и глубокую литературу об одиночестве человека, какую только знал мир. Поразительно, с каким единством духа и веры жизнь одиночества запечатлена в этих многочисленных книгах – как она находит свое полное выражение в песнопениях, песнях, пророчествах и летописях стольких людей, столь разных и столь индивидуальных, каждый из которых открывает какой-то новый образ тайного и самого одинокого сердца человека, а все вместе создают единый образ его одиночества, несравнимый по своему величию и великолепию.

Полное, всестороннее единство этой концепции одиночества человека в книгах Ветхого Завета становится еще более поразительным, когда мы начинаем читать Новый Завет. Ибо, если Ветхий Завет становится летописью жизни одиночества, то Евангелия Нового Завета с тем же чудесным и непоколебимым единством становятся летописью жизни любви. То, что Христос говорит всегда, то, от чего Он никогда не отступает, то, что Он говорит тысячу раз, тысячу раз по-разному, но всегда с главным единством убеждения, – это: «Я сын Отца Моего, а вы – братья Мои». И единство, котороесвязывает нас всех вместе, которое делает эту землю семьей, а всех людей братьями и сыновьями Божьими, – это любовь.

Поэтому главная цель жизни Христа – уничтожить жизнь одиночества и утвердить на земле жизнь любви. Для всех должно быть очевидно, что когда Христос говорит: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», «Блаженны скорбящие, ибо они утешатся», «Блаженны милостивые: ибо они получат милость», – Христос не превозносит здесь смирение, скорбь и милосердие как добродетели, достаточные сами по себе, но обещает людям, обладающим этими добродетелями, самую богатую награду, которая когда-либо предлагалась людям, – награду, обещающую не только земное наследство, но и Царство Небесное.

Таков был конечный замысел жизни Христа, цель Его учения. И смысл ее заключался в том, что жизнь одиночества может быть навсегда уничтожена жизнью любви. Или, по крайней мере, таков был смысл, который я вложил в его жизнь. Ведь в последние годы, когда я так много жил один и так хорошо познал одиночество, я много раз возвращался назад и перечитывал историю слов и жизни этого человека, чтобы понять, смогу ли я найти в них смысл для себя, образ жизни, который был бы лучше того, что я имел. Я читал то, что он говорил, не в настроении набожности или святости, не из чувства греха, не из чувства раскаяния, не потому, что его обещание небесной награды имело для меня большое значение. Но я попытался прочесть его голые слова просто и обнажено, как мне кажется, он должен был их произнести, и как я читал слова других людей – Гомера, Донна, Уитмена и автора Экклезиаста, – и если смысл, который я вкладываю в его слова, кажется глупым или экстравагантным, по-детски простым или банальным, то мои ничем не отличаются от того, что думали десять миллионов других людей; я изложил все так, как видел, чувствовал, находил для себя, и ничего не пытался добавить, убавить или изменить.

И теперь я знаю, что хотя путь и смысл жизни Христа намного, намного лучше, чем мой собственный, я все же никогда не смогу сделать его своим; и я думаю, что это относится ко всем другим одиноким людям, которых я видел или знал – безымянным, безголосым, безликим атомам этой земли, а также Иову, Каждому Человеку и Свифту. И сам Христос, проповедовавший жизнь в любви, был так же одинок, как и все, кто когда-либо жил. Но я не могу сказать, что он ошибался, потому что проповедовал жизнь любви и общения, а жил и умер в одиночестве; я также не осмелюсь утверждать, что его путь ошибочен, потому что миллиарды людей с тех пор исповедовали его путь, но так и не последовали ему.

Я могу лишь сказать, что не смог сделать его путь своим. Ибо я обнаружил, что постоянной, вечной погодой в жизни человека является не любовь, а одиночество. Любовь сама по себе не является погодой в нашей жизни. Она – редкий, драгоценный цветок. Иногда это цветок, который дает нам жизнь, который пробивает темные стены нашего одиночества и возвращает нас к общению с жизнью, к семейству земляков, к братству людей. Но иногда любовь – это цветок, который приносит нам смерть; от него мы получаем боль и тьму; в нем могут быть и увечья души, и безумие мозга.

Как, почему и каким путем придет к нам цветок любви – с жизнью или смертью, победой или поражением, радостью или безумием, – не может сказать ни один человек на этой земле. Но я знаю, что в конце, навсегда в конце нас – бесприютных, бездомных, без дверей, гонимых жизнью скитальцев, одиноких людей – ждет мрачный облик нашего товарища, Одиночества.

Но старые отказы отпадают, старые клятвы остаются – и мы, бывшие мертвыми, воскресаем, мы, бывшие потерянными, снова находим, и мы, продавшие талант, страсть и веру юности на хранение мертвецам без плоти, пока не испортились наши сердца, не растратился наш талант и не угасла наша надежда, кровью отвоевали своюжизнь