Кирза - Вадим Чекунов

Дневальный у выхода, из «мандавох», отрывается от газеты и понимающе ржет.

В тамбуре темно. Стягиваю с себя трусы и прижимаю зад к холодному кирпичу.

Бля. Бля. Бля.

Я — шнурок.

Бля.

Влетает Кица и прилепляется к стене рядом со мной. Даже в темноте видно, какое у него белое лицо.

Меня начинает колотить смех:

— Кица, тебе по жопе кистенем молотить надо, чтоб почувствовал что-нибудь!

Кице не до шуток. Смотрит молча и зло.

— Не злись, ладно! — хлопаю его по плечу.

Холод здорово помогает, и когда к нам вбегает Гончаров, Кица вдруг начинает ржать.

Постепенно нами заполняется весь тамбур.

Мы гомоним и машем руками.

Входят старые.

— Э, э! Шнурки! Ну-ка, потише, бля! — Аркаша угощает нас куревом.

Борода объясняет правила:

— Теперь вы не бойцы. Шнурки. Звание не ахти какое, но заслуженное. В столовой и на работах можете расстегивать крючок. За ремнем можете сделать складку — не как у нас, а поменьше. Поскромнее.

— Пока не придут новые бойцы, вы все равно самые младшие. Придут во взвод молодые — вы за них отвечаете. Учите их всему, чему вас учили. Если молодой тормозит — пизды получаете оба. Самим пиздить бойцов вам не положено — если что, обращаться к нам. Особенно вы двое! — кивает на Черепа и меня Борода. — Гулю отмудохали, так он до сих пор вздрагивает, — подмигивает он Соломону.

— Кстати, — говорит Подкова. — Гулю в старые не перевели. За то, что ответ тогда не дал. До бойца свои же опустили. Вот так.

История та, хоть мы с Черепом никому не рассказывали, облетела всю часть и обросла слухами. На нас приходили посмотреть из других рот.

Одобряли далеко не все, даже наезжали. Но Борода нас отстоял.

Боялись в части нашего сержанта. Силы его, хитрости. Непредсказуемости его боялись.

Опасен был Борода, как медведь. Никогда не знаешь, что у него на уме.

Погода портится с каждым днем.

С ужасом думаю о предстоящей зиме. Она не за горами. Заморозки сильные уже. Трава под сапогами хрустит. Лед в лужах не тает до обеда.

В казарме, по утрам особенно, колотун. За ночь по нескольку раз в сортир бегаешь отлить. Вылезать из худо-бедно нагретой койки не хочется, но до подъема не дотерпеть. На утреннем построении стоят, обхватив себя руками для тепла.

Правда, потом так загоняют с зарядкой и уборкой, что вспотеешь не раз. Особенно хреново, когда в казарме Соломон и Аркаша. Большие любители накидать окурков и объедков под койки, а поутру устроить «зачет по плаванию».

Перешли на зимнюю форму одежды. Получили полушерстяную форму — «пэша», кальсоны с нательной рубахой, байковые портянки, шинели и шапки. Новые шапки у нас отобрали, выдав взамен старье. На моей шапке, с внутренней стороны, аж четыре клейма с номерами воинских билетов. Значит, шапке лет восемь. Засалена и выношена до предела.

Надеть ее не решился. Спустился в роту МТО и — удача! — подрезал у них в сушилке почти новую, с одним лишь клеймом. Ловко переправил, аж улыбался от счастья.

Немного совсем надо человеку, подумал еще.

Старые носят шапки «кирпичиком». Уши у такой шапки подрезаются и пришиваются к друг другу. Ничего торчать не должно. Все отгибающиеся части головного убора плотно сшиваются.

Затем шапка надевается на специально изготовленный из фанеры куб и долго, тщательно отпаривается утюгом. Приобретает квадратную форму.

Носится с шиком, на затылке.

Правда, по морозу в такой шапке разве что от казармы до столовой ходить.

А им больше никуда и не надо.

Клеймим спичкой, обмоченной в хлорном растворе, подкладку шинелей и рукавицы.

— Шинель — это великое изобретение человечества! — говорит нам Колбаса.

Колбаса недавно получил лычки младшего, и теперь командует взводом на пару с Бородой. Больше он у него на побегушках не служит.

— Чем же великое? — спрашивает Череп.

— В гармонии с природой — летом в ней жарко, зимой — холодно!

Старые поддевают под пэша вшивники — вязаные безрукавки или свитера.

Нам они еще не положены.

— Хуйня! — говорит Череп. — Полгода прошли, и еще полгода пройдут. Там и возьмем свое.

Я и не сомневаюсь. Уж Череп свое возьмет.

В начале ноября привезли первую партию пополнения. Человек тридцать с Украины и Подмосковья.

Поселили их в той же казарме, где проходили карантин мы. Только командовали ими другие — Рыцк и Зуб ушли на дембель.

А вот офицеры были те же — Щеглов и Цейс.

Выглядели духи испуганно. Неужели и мы так же, полгода назад?

Когда их вели в столовую, из курилок и окон им орали:

— Ду-у-у-ухи-и-и! Вешайте-е-есь!

Особенно усердствовали вчерашние шнурки. Свежие черпаки. Самый злой народ — до хуя прослужили, до хуя еще осталось.

Нам орать не положено. Но слушали крики мы с удовольствием.

Только так и выживешь — сознавая, что кто-то бесправней тебя.

Выпал первый снег.

Дни совсем короткие стали. Все вокруг серо-белое, неживое словно. Солнца недели две не видать уже.

Первый снег не растаял, как ожидалось, а плотно укрыл все вокруг.

Теперь забот прибавилось — утром расчистка территории, потом, в наряде — почти сутки скоблишь снеговой лопатой плац.

Падаешь в короткий сон-забытье на пару часов и даже там, во сне, перед глазами бесконечные дорожки и плац, и все чистишь и чистишь, и скребешь лопатой по заснеженному асфальту…

— Россия — богатейшая страна в мире! И снег — наше основное богатство! — любит говорить Воронцов. — А ну, съебали собирать Родине в закрома!

Раз, в наряде по штабу, под утро почти, закончил расчистку плаца.

Снег шел весь вечер и всю ночь. Не шел даже, а хуячил. Валился с неба с каким-то остервенением. Только закончишь чистить подъездную дорогу — бежишь разгребать плац. Закончишь с плацем — а дорогу словно и не чистил. Снег тяжелый, мокрый. Сраная, сырая оттепель. Уж лучше мороз — снег как пудра тогда.

И вот рассветает. Небо расчищается.

Перекур.

Вдруг со стороны складов — собачий лай.

Ближе и ближе.

Несколько собак — у столовой их всегда целая свора ошивается — гонят прямо на меня зайца.

Никакой он не ушастый и совсем не зимне-белый — раньше я зайца видел только по телику и на картинках — а просто грязная и серая зверюшка с нелепо длинными задними лапами. Но заяц есть заяц. Дичь. Мясо.