Мужчины не ее жизни - Джон Ирвинг

Но его глаза выдали его — он смотрел на вырез лифчика, но не мог вспомнить, как это называется. В голову ему пришло слово «расщелина», но он знал, что это называется иначе.

— Декольте? — подсказала ему Марион.

— Да, — прошептал Эдди.

Марион подняла глаза на фотографию своих счастливых сыновей над изголовьем кровати: Huc venite pueri (входите сюда, мальчики) ut viri sitis (и становитесь мужчинами). Эдди с трудом продирался через свой второй год курса латинского: впереди его ждал еще третий год мертвого языка. Он вспомнил о старой экзетерской шутке относительно более точного перевода этой надписи («Приходите сюда, мальчики, и становитесь мучениками».) Но он чувствовал, что Марион не в настроении для шуток.

Глядя на фотографии своих мальчиков на пороге зрелости, Марион сказала Эдди:

— Я даже не знаю, успели ли они познать женщину.

Эдди, вспомнив фотографию Томаса в ежегоднике 53-го года, на которой тот целует девушку, подумал, что Томас, может быть, и успел.

— Может, Томас и успел, — добавила Марион. — Он пользовался успехом. Но Тимоти — точно нет. Он был такой застенчивый…

Голос ее стих, а взгляд переместился на кровать с цветовой гаммой сиреневого и розового — ее джемпер и нижнее белье, привлекшие ее внимание чуть раньше.

— А ты знал женщину? — спросила вдруг Марион.

— Нет, конечно нет, — сказал ей Эдди.

Она улыбнулась ему — сочувственно. Он попытался не выглядеть таким несчастным и ненужным, каким, по его убеждению, он казался со стороны.

— Если бы умерла девушка, не узнав мужчины, то я бы могла сказать, что ей повезло, — продолжила Марион. — Но что касается мальчика… боже мой, ведь этого хотят все мальчики, правда? Мальчики и мужчины, — добавила она. — Разве это не так? Разве вы все не хотите этого?

— Да, — сказал безнадежным голосом шестнадцатилетний мальчишка.

Марион подошла к кровати и взяла сиреневый лифчик с невероятным декольте, потом она подняла и трусики, а розовый кашемировый джемпер откинула в угол кровати.

— Ну, это уж было бы слишком, — сказала она Эдди. — Надеюсь, ты меня простишь за то, что на мне не будет этого джемпера.

Он стоял, замерев, сердце его бешено колотилось — она расстегивала пуговицы на своей блузке.

— Закрой глаза, Эдди, — пришлось сказать ей.

Он закрыл глаза, боясь, что может свалиться в обморок. Он чувствовал, что его качает из стороны в сторону, но на ногах он все же удержался.

— Ну, — услышал он ее голос.

Она лежала на кровати в лифчике и трусиках.

— Теперь моя очередь закрывать глаза, — сказала Марион.

Эдди неловко разделся — он не мог заставить себя оторвать от нее глаз. Когда она почувствовала, как он улегся рядом с ней, она повернулась к нему лицом, они заглянули друг другу в глаза, и Эдди почувствовал боль в сердце. В улыбке Марион было больше материнского чувства, чем того, что он питал надежду увидеть.

Эдди не осмелился прикоснуться к ней, но, когда он начал прикасаться к себе, она ухватила его за затылок и прижала лицо Эдди к своей груди, на которую он даже не отваживался взглянуть. Другой рукой она взяла его правую ладонь и твердо поместила ее туда, куда — как она видела — он клал ее в первый раз: к ней на пах. Эдди почувствовал, как сперма извергается в его левую ладонь — так быстро и с такой силой, что он отпрянул от Марион.

— Мамочка моя, ну и скорость.

Марион была так удивлена, что отпрянула от него тоже.

Эдди, держа член в ладони, бросился в ванную, пока не успел испачкать все вокруг.

Когда, вымывшись, он вернулся в спальню, Марион лежала в той же позе на боку, почти не изменив положения. Он медлил, не зная, ложиться ли ему к ней. Но она, не шелохнувшись, сказала:

— Иди сюда.

Они лежали друг подле друга, глядя друг другу в глаза, чуть ли не целую вечность, по крайней мере он не хотел, чтобы это когда-либо кончилось. Все свою жизнь он вспоминал эти мгновения как пример истинной любви, которой не нужно ничего больше, которая не ждет, что кто-то другой превзойдет ее, — просто это было ощущение полного упоения. Никто не заслужил того, чтобы чувствовать что-нибудь лучше этого.

— Ты знаешь латынь? — прошептала ему Марион.

— Да, — прошептал он в ответ.

Она подняла взгляд туда, где над изголовьем кровати висела фотография того важного пути, которым не прошли ее сыновья.

— Скажи это мне по-латыни, — прошептала Марион.

— Huc venite pueri… — так же шепотом начал Эдди.

— Входите сюда, мальчики, — шепотом перевела Марион.

— …ut viri sitis, — закончил Эдди; он почувствовал, как Марион снова взяла его руку и положила себе на пах трусиков.

— …и становитесь мужчинами, — прошептала Марион. Она опять взяла его за затылок и прижала его лицо к своей груди. — Ведь ты так еще и не познал женщину, верно? — спросила она. — Я имею в виду — по-настоящему.

Эдди закрыл глаза, прижавшись к ее груди.

— По-настоящему — нет, — согласился он. Он волновался, потому что ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он жалуется. — Но я очень-очень счастлив, — добавил он. — Это такое упоение.

— Сейчас ты узнаешь упоение, — сказала ему Марион.