Девушка, которой нет - Владислав Булахтин

Lacrimosa: «Stolzes Herz»

Фея очнулась в кресле Викентия Сергеевича. За его массивным столом. Взглянула под столешницу – куча ящичков и ниш, в которых лежат разнокалиберные бумаги. Подняла глаза – хозяин этого добра мирно покачивается на табурете строго напротив ее взгляда. Ноги на месте, туловище тоже, но зона выше колен-ниже пупка отсутствует, прозрачна, что не мешает нижней и верхней частям тела двигаться синхронно.

– Поговорим? – предложил Викентий Сергеевич.

– Я хочу уйти, – ответила Фея, рассматривая сиденье табуретки, на котором положено быть заднице того, кто сидит на ней.

– Разве вам не хочется обсудить то, о чем я вам рассказал?

Прозрачность тазовой части туловища создавала завораживающий эффект самостоятельного покачивания табуретки.

– Смерть вам к лицу. – Фея провела по своему животу, будто проверяя на прочность или исполняя харакири.

– Не могу возразить – я уже давно не видел себя в зеркале. Мир после смерти старается не докучать душе своей многогранностью.

– Оккультное шарлатанство! Антиинтеллектуализм! Фоменковщина! – Фея произнесла самые страшные ругательства институтских времен. – Да, и еще этот… как его… либеральный онанизм. Ага. Две капли Vanish на стакан водки – и ваша горячка белее белой!.. Эта ахинея противоречит здравому смыслу. Плюс – выводит меня из равновесия. Пойду попью пивка на весеннем солнышке – авось рассосутся рубцы на сердце.

Фея попыталась встать. Дернулась, дернулась еще раз. Не тут-то было – словно приросла к стулу. Ни веревок, ни скотча, и ноги вроде не ампутированы…

– Эй, Кощей недоделанный, это ваши шуточки со стулом?

Викентий Сергеевич ответил неопределенно:

– Не только же вам демонстрировать загробную силу… Я хочу закончить рассказ о том, чем теперь станет ваше существование.

Фея приготовилась старательно не слушать продолжения.

– Все, что вы видите вокруг, отнюдь не иллюзия. И стол, и стул, и эта замызганная комната, и замусоренный московский двор за окном – материальны. Но славный факт вашего присутствия среди всего этого – не более чем гуманный подарок Вселенной, чтобы вы безболезненно…

«Бесполезненно… хи-хи!..» – зацепила Фея слово из монолога.

– …подготовили себя к факту собственной смерти и избавились от совершенно ненужных ныне материй, как-то – разум, слова-паразиты, мысли о неоплаченных счетах…

«Ла-ла-ла… Я ничего не слышу. На дворе трава, на траве дрова…»

– Вы не привидение. Вы не бродите в реальном мире среди живых людей. Все, что вы делаете сейчас, происходит в довольно правдоподобной проекции реального мира.

Фее опостылело словоблудие этой пародии на мужчину.

– Как вы мне надоели! – призналась она. – Поймите, я ни капельки не просекаю то, что вы здесь гоните. Вы кто в церковной иерархии, чтобы вещать о жизни и смерти?

– Никто.

– Во-во! – самоназначенный пророк. Отпустите девочку и продолжайте кропать в своей синей тетрадочке ремейки Заветов…

Фее показалось – сила, удерживающая ее на стуле, постепенно уходит.

Викентий Сергеевич явно нервничал:

– Я попробую объяснить понятным языком. Человеческое существование наполнено инерцией жизни. Убежденностью, что после того, как вы попали под расход, с вами еще могут происходить разнообразные события. Вы голливудские фильмы видели? «Привидение», «Шестое чувство», «Сайлент Хилл»? Люди в них продолжают действовать после своей смерти.

– А как же Робин Уильямс в шедевральном блокбастере «Куда уходят мечты»? Ему посчастливилось попасть сразу в рай, и никакой «потери индивидуальности».

– Не сработала похвальная интуиция достойных голливудских сценаристов. Не рай это был, а все та же пауза перед исчезновением. Еще несколько дней – и яркие краски воображаемого мира у Робина Уильямса сотрутся. Память о близких расползется по швам. Он перестанет быть в загробном мире – так же, как до этого перестал быть в мире живых…

Байки Викентия Сергеевича о смерти

The Doors: «Spanish Caravan»

…люди боятся смерти.

Наша самая изощренная, самая творческая изобретательность, как правило, связана с выдумыванием перехода в мир иной, установлением связи с ним – маги, ведьмы, вампиры и другие грызуны по-живому. Люди изобретают самые фантастические продолжения своей жизни. Реинкарнация, загробный мир.

Человек одержим шестым чувством: что реальность – прогибается. Он оправданно подозревает, что видит вокруг себя не всю правду. Отсюда желание объяснить подозрения, успокоить себя таинственными, лубочными финтифлюшками. Снежные люди, Гарри Поттер, хоббиты…

Все обилие вымысла – следствие давления потустороннего. То есть наших с вами, Фея Егоровна, иллюзий. Матрицы, терминаторы, танатонавты – все это выхлопы загробного существования отдельных энтузиастов, которые еще при жизни навоображали разных гадостей про жизнь и смерть, а по уходу старательно реализовывают свой апокалипсический сценарий. Происходящее с ними после смерти просачивается в мир живых…

Викентий Сергеевич еще долго вещал о смерти. Фея устало перебила:

– Ладно, говорливый вы наш, расскажите, зачем вы все это докладываете мне? Зачем впрягаете в свои сомнительные истины?

Викентий Сергеевич благодарно вздохнул:

– Проблема в том, что число тех, кто борется со смертью, стремительно растет. Умершие перестали верить в смерть. Цепляются, болеют, мучаются, пока иллюзорный мир не начинает терять очертаний. Тогда они тихо, безвольно растворяются. Не сгорают, а дотлевают, не искажая своей почти нейтральной энергией расхлябанную ауру мироздания. Если их одолевали сомнения, обиды, разочарования, останется мутное, глухое, подслеповатое горе, крупица неудовлетворенности в бушующем океане неуспокоившихся страстей. Если светлая печаль, покорность, радостное ожидание – получится все то же тихое оцепенение, которое почти не увеличивает духовную бездну, в которую уходят все умершие.

Сложнее с людьми, убитыми или погибшими внезапно. Они могут годами создавать иллюзию собственного существования – слишком велика инерция жизни, оставшейся невостребованной, неисчерпанной. Эти люди долго не мирятся, не верят, не соглашаются.

Самые несгибаемые – самоубийцы. Особенно бескомпромиссные. Поплоше и послабее надеются, что выжили после попытки покончить с собой. Иногда у них получается сохранить себя не только как сгусток безнадежности. Другие – безусловно верят в смерть, поэтому автоматически допускают в свои иллюзии негативный опыт человеческого умирания и загробного существования, который копился веками, и, надо сказать, он лют и кошмарен. В основном, ужасы плоские, натуралистические – бесцветность, темнота, боль, комнаты с тараканами. Минимум лазеек для веры и искупления.