Магический бестиарий - Николай Кононов

Вот я захожу в комнату моей любушки, и она даже не поворачивает лица в мою сторону. И я начинаю резать ее со спины, хочу узкими ремнями снять с нее кожу, чтобы она просила меня: “N, мой дорогой, мой любименький, не надо…” Но лезвие проходит сквозь нее, как сквозь дым, не задевая.

Она остается целой.

Я не могу убить ее даже в мыслях, а она убивает меня на словах, то есть, наоборот, без слов. Вот так.

И собственно, это все, что я вам хотел написать.

И если мне полегчало, то только наполовину. И я вам, уважаемый Селик, благодарен.

Искренне ваш N”.

Вот такое письмо было тогда мною, недотепой, сочинено.

Как жаль, что я тогда еще не прочел важных книг. Тогда бы все мои несчастья не казались мне столь уникальными. Но это я понимаю только теперь, когда понял-таки суть душевных терзаний. А она заключается в том, что они – безграничны и простираются не только внутри меня, но и опрокидываются как небосвод на все, чего касается взор, потому что этот небосвод для себя – это я сам.

Но история эта была бы неполной, если бы я не написал, скажем так, – постэпистолярное приложение.

Итак, лечебное письмо было написано, но не отослано, так как никому, кроме меня, не предназначалось. Я долго носил его во внутреннем кармане куртки. Словно горчичник. Я его несколько раз перечитывал. Потом оно куда-то подевалось.

Я посещал лекции и семинары, три раза в неделю учил уголовников в отчаянной вечерней школе, они относились вообще-то ко мне по-своему неплохо, если я, конечно, рассказывал им что-то занимательное. Как фольклорный баюн. Правда, на занятия их приползало человек пять-семь, не больше. Три тетки из чувства тупого карьерного усердия, да четверка все время новых лиц противоположного пола. Кто с перепоя сам себя погнал, кто покуражиться и жизни меня поучить, кого жена на улицу выгнала, а у кого в заводской общаге едкая дезинфекция. И я заливал им всякие байки из когда-то мной прочитанного. Даже иногда переходил на занимательную физику.

В промежутках я сиживал, вороша тома, в торжественной библиотеке.

И рана, в прямом смысле саднившая мне сердце, стала превращаться в склеротическую бляшку.

Склероз – спасение человечества от душевных мук ценою мук телесных – умозаключил раз и навсегда я.

Так прошел самый холодный месяц того злосчастного или счастливого года.

Мне казалось, что я перевез в самом себе двадцать восемь трамваев молочного видимого воздуха – от кольца у «Авиазавода» до кольца “Умета”, где гнездилась вечерняя школа. И я, конечно, ничему моих дураков не научил. Просто они видели меня, что я не алкаш, и это тоже была наука.

За зарплату я получал первый наглядный урок социального рукоблудия при развитом социализме. Какие слова идут на ум…

И вот однажды – как в сказках, которые никогда не бывают глупыми и простодушными, а только мудрыми и жестокими, – меня нашло письмо.

В читальном зале, у пункта выдачи. На смятом новогоднем конверте значились моя фамилия и инициал имени. Факультет и группа. В груди моей екнуло, будто я застал на смутном стекле надышанный туманный вензель, начертанный любимой рукой. “Чертила вензель О да Е”. Ведь я совпадал с этим вензелем с точностью до наоборот. Я решил, что официально поставленная фамилия впереди имени и есть намек на это “О да Е”, почти признание.

Она мне в первый раз написала.

В глаза мои шиндарахнула струя света.

– С вами все в порядке? – участливо спросила толстая библиотекарша на книговыдаче.

– Прополоты грядки, – зачем-то ответил я ей, хотя была лютая зима.

– Может, воды? – она потянулась к мутному графину.

– До самой гряды, – сказал я уже самому себе, усевшись под молочную допотопную лампу.

На желтом вялом клочке промокашки записки, будто бумага еще не была изобретена, было начертано мягким карандашом:

“Приходи. Ведь я же не могу тебе позвонить”.

В округлых буквах я вычитал все, что хотел, – зов, ласку, призыв.

Я любим, меня ждут.

В очертаниях литер я увидел все: изгиб ее тела, все тело, тайну этого тела. Я услыхал имена – ее и мое, погруженные, словно водолаз, в эту тайну, на самое глубокое дно.

Я коснулся губами округлых литер, в которых так много было детского, я их лизнул, и почувствовал, что буквы закислили как батарейки и стали синим следом пролетевшего самолета, облачным разводом. Господи, и где она отыскала химический карандаш? Это из той поры, когда весь графит родина пихала в урановые топки и еще не было ни меня, ни ее. Только маленький Селик, старуха и Виктория. Так давно, когда между нами не было обид…

Все потекло в тех же берегах. Кофе, кофе и кофе. Только я вот стал встречать ранний экспресс с волшебными Селиковыми дарами. И старуха, иногда уставясь на новый небольшой телевизор, улыбчиво вскрикивала: “А не будете ли вы столь любезны, молодой человек, подать мне творожку?!!” Творожок беленькой Фудзи лежал на блюдечке в холодильничке. Голубое блюдечко с золотой каемочкой.

Может быть, ко мне стали привыкать?

К простому перспективному русскому парню из простой русской Похуяровки.

А вот и простая русская танка:

Баушке дал творогу,

Жри до усрачки.

Белый февраль клал на март

То, что положено класть…

Я подразумевал снег, которого было видимо-невидимо. Танка была незлая, но грубая, как почти что все в моей жизни. А так как я никому ее не сказал, то на меня никто и не обиделся.

Снег и холода не кончались и прижимались к земле под воздействием каких-то необоримых рычагов. Я просто чувствовал на холодных улицах их суставы, они забирались в трамваи и автобусы, и пассажиры от них костенели.

На заоконных прапорщиков, по-прежнему валяющихся как валенки, я уже не пикировал. Сердобольности во мне поубавилось. Так же как и жалостливости. Пора вообще-то кончать с тем, чего во мне, как говорится в народе – до усиканной мамы. Грубо, но метко.

С книжных полок Анастасьиной светелки на меня глядели Селик в обнимку с погибшим Кастом и Оскар Уайльд сам по себе, грустные глаза его к концу зимы стали совсем собачьими, вот-вот веко должно было завернуться, как у старого ротвейлера.

И Анастасия добилась своего, не прикладывая к этому никаких усилий, она просто ничего не меняла, но что-то от этой неизменности изменилось. Во всяком случае, во мне. Я замолчал, и в этом был свой кайф.

Я стал грубее сходиться с ней. Я стал нагло кряхтеть и делать ей больно. Когда она пищала в ответ, я тихо шипел: “зараза”, – и это заводило ее еще сильнее.

И вдруг я однажды, как в кино, когда мы мяли ее тахту и пачкали прошвы постельного белья своими белковыми выделениями, увидел свое будущее, такое же, как недавнее прошлое.