Здесь и сейчас - Гийом Мюссо

Салливан вытащил сигарету из пачки, постучал ею по столу, уминая табак, и грустно прибавил:

— Единственный плюс системы: она может крутить только одного человека.

Он щелкнул бензиновой зажигалкой, вспыхнул голубоватый огонек и зажег кончик его сигареты.

— Путешествуя, я старался сделать все, чтобы уберечь мою семью от ловушки. В свое четвертое появление назначил свидание Фрэнку в аэропорту Кеннеди. Он, наверное, тебе рассказывал об этом. Я попросил его замуровать металлическую дверь.

Я молча кивнул: да, рассказывал, и спросил:

— А что было потом?

Салливан ждал моего вопроса, но по его гримасе я сразу понял, что у него нет ни малейшего желания на него отвечать. Он поднялся со стула и открыл наполовину застекленную дверь, которая вела на крошечную терраску, где цвели цветы и где сейчас сияло солнце.

Он стоял и курил среди калужниц и герани.

— А что случилось после двадцать четвертого путешествия, Салливан?

Он раздавил окурок в цветочном горшке.

— У нас будет время, и мы с тобой обо всем поговорим. А сейчас, я думаю, тебе пора узнать, как там Лиза.

Я не стал настаивать. Возможно, мне даже не очень хотелось услышать ответ.

— Вы поедете со мной? Она в больнице «Белльвью».

— Поезжай, я приеду попозже.

9

Я вышел из дома и услышал, как хлопнула за мной дверь. Если медбрат сказал правду и Лизу повезли в больницу «Белльвью», то я легко мог добраться туда пешком. Я пошел по 5-й до Утюга[23]и повернул в сторону Ист-Ривер. Через полчаса я уже стоял перед монументальным фасадом старейшей больницы города Нью-Йорка.

Посещение разрешено с одиннадцати, но я, как врач «Скорой», знал, как обойти правила. Сообщил дежурному, что я брат Элизабет Эймс, объяснил, что только что прилетел из Бостона на самолете, изобразил страшное беспокойство. Меня без всяких проволочек пропустили в отделение. Там, побегав по коридорам, я отыскал практиканта, которому было поручено следить за состоянием Элизабет. Ему я представился, как коллега, работающий в главной бостонской больнице. Поговорив, мы обнаружили, что мы ровесники и оба стажировались в больнице «Нортвестерн Мемориал» в Чикаго. Он сам проводил меня в бокс, где лежала Элизабет, но о ее состоянии говорил с большой осторожностью.

— Как только ее привезли, мы тут же начали интенсивную терапию. Перевязки, дыхательный аппарат. Дальше, как пошло дело, ты знаешь не хуже меня: флумазенил быстренько устранил воздействие бензодиазепина, но алкоголь и большая кровопотеря сильно осложнили состояние и мешают привести ее в сознание. Я на дежурстве еще в течение полутора суток, так что, будут вопросы, обращайся без стеснения.

Я поблагодарил его и толкнул дверь в палату.

Комната тонула в полумраке. Лицо Лизы выделялось бледностью на фоне светло-голубой подушки, губы были еще синеватыми, волосы разметались, закрыв одну щеку.

По докторской привычке я проверил, как заживают раны, посмотрел, на месте ли электроды, потом датчики сердечного мониторинга, прочитал лист о состоянии больной, пристроенный в ногах постели.

Палата показалась мне коконом, защитной оболочкой, которая была мне так необходима, чтобы отдохнуть и немного прийти в себя.

Сил совсем не осталось. Я был на нуле и психически и физически. Был в отчаянии, чувствуя себя игрушкой неведомых сил, не имея возможности защититься…

Рассказ Салливана граничил с бредом, но при этом был единственным объяснением происходящего. Он мне описал все, что происходило и будет происходить со мной. Объяснение было малоправдоподобным, но другого, какое я мог бы ему противопоставить, не существовало. Разум советовал не принимать стариковский бред всерьез, интуиция подсказывала, что дед говорил чистую правду.

Я выбрал профессию, связанную с наукой, и всегда чтил только разум. Никогда не верил в Бога, избегал, как чумы, всяческой эзотерики и спиритизма. И нежданно-негаданно стал жертвой злой неведомой силы, героем фантастической истории, сродни тем, какие смотрел по телевизору в подростковом возрасте, вроде «По ту сторону реальности», «Доктор Кто», «Байки из склепа», «Калейдоскоп ужасов»…

День пролетел в один миг — доктора, сестры с уколами и таблетками, холтеровское мониторирование, аппарат искусственного дыхания.

Ближе к вечеру я написал Лизе письмо на бланке с шапкой больницы. И только успел положить его в конверт, как на пороге палаты появилась знакомая фигура.

— Салливан! Однако вы не спешили!

Дед не обратил внимания на мое замечание, осведомился, как себя чувствует Лиза, и грустно сказал:

— Я пришел с тобой попрощаться.

Я недоверчиво покачал головой.

— Что же? Я вот так и «исчезну» в вашем присутствии?

Он кивнул.

— Я помню все ощущения до последнего, — признался он, и в его голосе послышалась болезненная ностальгия. — Сердцебиение, запах флердоранжа, отчаяние, которое разрывает тебе сердце всякий раз, когда ты чувствуешь, что сейчас улетишь…

— Когда увидимся? — спросил я, стараясь не поддаться наплывающему ужасу.

— Не знаю. Примерно через год, не меньше. Отсутствуешь обычно от восьми месяцев до шестнадцати. И, признаюсь, самым болезненным для меня была невозможность назначить свидание…

— Но вы, наверное, пытались справиться с задачей, фиксировались на дате или на каком-то человеке?

— Так пишут в фантастических романах, но в реальности все иначе. Все происходит совсем по-другому. У тебя есть мой номер телефона?

Я показал ему руку, где нацарапал десять цифр.

— Запомни их, так будет безопаснее. Как только вернешься, сразу звони.

Он вытащил из кармана сигареты и одну сунул в рот. Я вскипел.

— Здесь не курят! Что вы себе позволяете? Мы уже не в пятьдесят четвертом!

Дед обиженно сунул сигарету за ухо.

— Скажи все-таки, как ты меня нашел?

Я вытащил из кармана серебряную цепочку с камеей на синем фоне, которую нашел в квартире Лизы.

Салливан улыбнулся.

— Отец подарил ее матери в день моего рождения. Я разыскал ее у себя в гарсоньерке и подарил малышке.

— Ваши родители по-настоящему любили друг друга, так ведь?

— Да, им выпало такое везение, — стыдливо признался старик.

— А что означает эта надпись? Что значит «Помни, что у нас две жизни»?

— Старинная китайская мудрость гласит: у человека две жизни, и вторая начинается тогда, когда он понимает, что жизнь всего одна.