Покуда я тебя не обрету - Джон Ирвинг

– Боже мой, готов поклясться – на тебе это выглядит шикарно, – сказала Хетер, словно она Джек, а Джек – Джессика Ли.

Он повесил блузку на место, и они с Хетер пошли на кухню мыть чашки. Джек все никак не мог взять в толк, как это вообще возможно – пятерым незнакомым людям жить в одной квартире.

– Это же словно жизнь на корабле, – сказал он сестре.

– Я все равно скоро переезжаю, – рассмеялась она в ответ.

Они вышли из дому и пошли обратно той же дорогой к Медоу-парк. У Хетер был с собой маленький рюкзачок, но Джек не стал класть фотоальбом туда, а понес в руках.

На углу Джордж-сквер они увидели пожилого мужчину, совершенно седого, он играл на гитаре и насвистывал. Он каждый день стоит на этом углу, сказала Хетер Джеку, даже зимой, появляется в восемь утра и стоит до самого вечера.

– Он сумасшедший? – спросил Джек.

– Смотря с чем сравнивать, – ответила сестра.

Она рассказывала Джеку, как играет в сквош, кажется, она всерьез им увлеклась; в Эдинбургском университете есть своя команда по сквошу, и Хетер один из лучших игроков. Еще она пару раз упомянула «городских чаек, подлинную казнь египетскую для Эдинбурга».

– А что городские чайки? – сделал круглые глаза Джек.

– Они весь город заполнили, напали даже на одного человека, всего изранили, несчастный провел в больнице бог знает сколько времени!

Они дошли до пересечения Южного моста с Королевской Милей. Джек даже не заметил, что смотрит не в ту сторону, переходя улицу; Хетер схватила его за руку и резко сказала:

– Джек, смотреть надо направо! Я не хочу потерять тебя.

– А я тебя, – сказал он.

– Я про то, как улицу надо переходить.

Джек сомневался, что сумел бы без помощи Хетер найти Старый собор Св. Павла – он бы заблудился, даже с картой. Церковь пряталась в холме, расположенном между Королевской Милей, Джеффри-стрит (туда был обращен главный фасад собора), узенькой улочкой Каррубер-Клоуз (с которой тоже можно было попасть в собор через боковой вход) и еще более узкой улочкой Норт-Грей-Клоуз (оттуда входа в церковь не было).

Джек рассказал Хетер байку про пьяного, которую много лет назад узнал от мамы. Однажды ночью, незадолго до полуночи, Уильям играл на органе в соборе Св. Павла – он участвовал в так называемом органном марафоне, когда в течение суток на органе играют разные органисты, по часу-полчаса каждый, – и якобы разбудил своей игрой пьяного, уснувшего на улице рядом с церковью. Тот очнулся и принялся поносить всех вокруг.

В этом месте Хетер его перебила:

– Я знаю эту байку, пьяный сказал нечто вроде «а ну прекратите это блядское черт знает что, я тут, блядь, прилег на ночь, поспать, блядь, что твой ангел, понимаешь, а тут какая-то блядь уселась за свой блядский орган». Ты про это?

– Да-да, что-то в этом роде.

– Я тебе сыграю эту вещь, – сказала Хетер. – Это все или творческое преувеличение, или пьяный уснул на скамье внутри собора. За стенами собора толком ничего не слышно, и если человек заснул на мостовой Каррубер-Клоуз, то даже Боэльманова токката не сможет его разбудить.

Боковая дверь на Каррубер была заперта, они с Хетер зашли через главный вход. В церкви никого не было, но горели масляные лампы у алтаря. Они всегда горят, сказала Джеку Хетер, даже поздно ночью, когда она играет на органе.

– Ночью здесь страшновато, – призналась она. – Но у меня нет выбора, надо тренироваться играть в темноте.

– Зачем? – спросил Джек.

– В темноте происходит много интересного, – сказала ему сестра. – Например, пасхальная всенощная начинается в темноте. Играть без света в принципе несложно, надо только помнить музыку наизусть.

Джек стоял в центральном проходе, лицом к алтарю; ему казалось, что трубы органа ничуть не меньше в высоту, чем витражи. Церковь не казалась огромной; полумрак окутывал ее, превращал в мир в себе. Находясь здесь, ты забывал, какое снаружи время года и время суток – только тусклый свет, проходящий сквозь витражи давал слабый намек на то, что за дверьми день.

Джек подошел к алтарю и долго не мог прочесть надпись Venite Exultemus Domino; еще мистер Рэмзи подметил, что у Джека трудности с латынью. Хетер перевела ему:

– Идемте, восславим Господа.

– А, ну конечно.

– Привыкнешь, – сказала сестра.

У алтаря она перекрестилась, сняла рюкзак и села на скамью. Джек сел подле нее.

– Я потом сыграю тебе что-нибудь более нежное, что же до Боэльмановой токкаты – это громкая музыка, ее нельзя играть тихо. А когда ты услышишь, как ее играет он, это будет куда громче, чем здесь. Там совсем другая церковь, – сказала она, покачав головой.

Хетер словно преобразилась – за мануалом она стала другой, мощной и яростной, так она нажимала на клавиши; Джек ничего подобного не ожидал. Да и музыка – о, ничего громогласнее, ничего резче он никогда не слышал. Орган выдыхал в воздух новые аккорды, а старые продолжали разноситься по собору эхом; мануальная скамья дрожала. Казалось, это не церковная музыка, а саундтрек к фильму про вампиров – сцена погони из готического романа.

– Черт меня побери! – воскликнул Джек, забыв, где находится.

– Вот, теперь ты понял, о чем речь, – сказала Хетер и убрала руки с мануала; гулкое эхо продолжало разноситься по собору. – А теперь иди на улицу и посмотри, услышишь ты музыку или нет.

Она продолжила играть Боэльманову токкату; при первых же нотах у Джека застучало сердце.

Он вышел на Джеффри-стрит и прошелся по улочке Норт-Грей-Клоуз, к Королевской Миле и обратно. Улочка грязная, пахнет мочой и пивом, везде валяются осколки бутылочного стекла, пустые пачки из-под сигарет, обертки от жвачки. Пройдя половину улицы, Джек приложил ухо к стене собора – слышно, но еле-еле, только-только можно мелодию уловить.

На Королевской Миле органа и вовсе не слыхать – может быть, заглушает толпа; на других улицах тоже не слышно, на Каррубер-Клоуз мешают кондиционеры и вентиляторы, орган доносится лишь как невнятное бормотание. Но когда Джек вернулся в собор, Старик Уиллис обрушился на него всей своей Боэльмановой мощью. Сестра старалась изо всех сил, Джек чуть не оглох.

Как Хетер и говорила, рассказанная история – художественное преувеличение, или же действительно пьянчуге не повезло и Боэльман застал его спящим на скамье внутри собора. Главное в байке другое – Уильям Бернс специально решил сыграть на пределе громкости, чтобы все, кто находился в соборе, включая Алису и следующего органиста, вынуждены были бежать, спасая собственные уши, и ожидать конца токкаты снаружи под дождем.

– Наверное, это был один из папиных маниакально-депрессивных эпизодов, – сказала сестра Джеку. – Думаю, история именно об этом. Он выгнал твою маму под дождь, так сказать.

– У папы МДП? – спросил Джек.