Море-океан - Алессандро Барикко

— Что-то случилось? — вежливо осведомился Бартльбум.

— Держите, — ответила Дира, протянув ему фонарь. — А вы, Плассон, держите этот. Скорее.

Теперь и вовсе нельзя было понять, что творится. В руке у каждого оказался зажженный фонарь. Никто ничего не объяснял. Крайне встревоженные, дети носились по гостиной. Падре Плюш неотрывно смотрел на пламя своего фонаря. Бартльбум недовольно ворчал. Анн Девериа встала с кресла. Элизевин почувствовала, что дрожит. И тут большая стеклянная дверь, выходившая на берег, распахнулась. Яростный ветер катапультировался в гостиную и завихрил все и вся. Лица детей просияли. И Дира бросила клич:

— Живо… туда!

Она выскочила в открытую дверь, взмахнув фонарем.

— Бежим… бежим отсюда!

Дети кричали. Но не от страха. Они пытались перекричать грохот моря и свист ветра. В их голосах звенел восторг, таинственный восторг.

Бартльбум стоял посреди комнаты, окончательно сбитый с толку. Падре Плюш обернулся к Элизевин: ее лицо покрылось необычайной бледностью. Мадам Девериа безмолвно взяла фонарь и пошла, ведомая Дирой. Плассон кинулся следом.

— Элизевин, тебе лучше остаться…

— Нет.

— Послушай, Элизевин…

Бартльбум машинально схватил плащ и, что-то бормоча, вылетел из гостиной.

— Элизевин…

— Пойдем.

— Нет, послушай меня… я не уверен, что ты…

В комнату вернулась девочка — та самая, прелесть — и с улыбкой взяла Элизевин за руку.

— Зато я уверена, падре Плюш.

Голос ее дрожал. От силы и желания. Не от страха.

Таверна «Альмайер» откатилась назад. Хлопала на ветру дверь, ежились в темноте огни. Как раскаленные угольки, брызнувшие из жаровни, летели по берегу десять фонариков, рисуя в ночи забавные и таинственные иероглифы.

Скрытое от взора море перемалывало немыслимый грохот. Порывистый вихрь баламутил мир, слова, лица, мысли. Чудесный вихрь. И море-океан.

— Я должен знать, куда это, черт возьми, мы сорвались?

— А?

— КУДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, МЫ СОРВАЛИСЬ?

— Поднимите фонарь, Бартльбум!

— Фонарь!

— Я уже сто лет как не бегал…

— Сто лет что?

— Дуд, нельзя ли в конце концов узнать…

— СТО ЛЕТ, КАК НЕ БЕГАЛ.

— Все в порядке, господин Бартльбум?

— Дуд, нельзя ли в конце концов…

— Элизевин!

— Я здесь, здесь.

— Держись рядом, Элизевин.

— Я зде-есь.

Чудесный вихрь. Море-океан.

— Знаете, о чем я думаю?

— Что-о?

— По-моему, это для кораблей. КОРАБЛЕЙ.

— Кораблей?

— Так поступают во время шторма… Зажигают огни, чтобы корабли не выбросило на берег…

— Бартльбум, вы слышали?

— А?

— Вы скоро станете героем, Бартльбум!

— Что он сказал?

— Плассон сказал, что скоро вы станете героем! Я?

— Мадемуазель Дира!

— Куда же она?

— Нельзя ли малость передохнуть?

— Вам известно, что делают островитяне, когда море штормит?

— Нет, мадам.

— Они носятся что есть духу по острову, подняв над головой фонари… и тогда… и тогда корабли сбиваются с курса и натыкаются на прибрежные скалы.

— Вы шутите.

— Отнюдь… Целые острова кормятся добычей с затонувших кораблей.

— Не хотите ли вы сказать, что…

— Подержите, пожалуйста, мой фонарь.

— Да постойте же, черт подери!

— Мадам… ваша накидка!

— Бросьте ее.

— Но…

— Бросьте, вам говорят! Чудесный вихрь. Море-океан.

— Что они делают?

— Мадемуазель Дира!

— Куда это они?

— Не пойму…

— ДУД!

— Бегите, Бартльбум!

— Да, но в какую сторону?

— Не пойму, они что, язык проглотили, эти дети?

— Смотрите.

— Это Дира.

— Она поднимается на дюну.

— Я за ней.

— Дуд! Дуд! Поворачивай к дюне! — Куда он?

— Боже, я уже ничего не соображаю.

— Поднимите фонарь и бегите, падре Плюш.

— Я и шагу больше не сделаю, если…

— Почему они молчат?

— Мне совсем не нравятся их взгляды.

— Что вам не нравится?

— Глаза. ГЛАЗА.

— Плассон, куда девался Плассон?

— Я иду с Долом.

— Но…

— ФОНАРЬ. У МЕНЯ ПОГАС ФОНАРЬ!

— Мадам Девериа, куда вы?

— Я все же хотел бы знать, спасаем мы корабли или губим?

— ЭЛИЗЕВИН! Мой фонарь! Он погас!

— Плассон, что сказала Дира?

— Туда, туда…

— Мой фонарь…

— МАДАМ!

— Она вас не слышит, Бартльбум.

— Это невыносимо…

— ЭЛИЗЕВИН! Где Элизевин? Мой фонарь…

— Падре Плюш, уйдите оттуда.

— У меня погас фонарь.

— К черту, я иду за ними.

— Давайте я зажгу ваш фонарь.

— Боже правый, кто-нибудь видел Элизевин?

— Она, наверное, с мадам Девериа.

— Но она только что была здесь…

— Держите фонарь прямо.

— Элизевин…

— Диц, ты видел Элизевин?

— ДИЦ! ДИЦ! Да что это с детьми?

— Вот… ваш фонарь…

— Ничего не понимаю.

— Ну же, поторопитесь.

— Я должен найти Элизевин…

— Живее, падре Плюш, все уже ушли.

— Элизевин… ЭЛИЗЕВИН! Боже правый, где ты… ЭЛИЗЕВИН!

— Ну что вы, падре Плюш, мы ее найдем…

— ЭЛИЗЕВИН! ЭЛИЗЕВИН! Элизевин, умоляю тебя…

Неподвижная, с погасшим фонарем в руке, Элизевин слышала далекий отзвук своего имени, перемешанного с завыванием ветра и рокотом моря. В темноте мелькали крохотные светлячки фонарей, метавшихся по самому краю бури.

Элизевин не чувствовала ни тревоги, ни страха. Внезапно в ее душе разлилось безбурное озеро. Оно звучало как хорошо знакомый голос.