Самосвал - Владимир Лорченков

— Я говорю о мальчике, — раздраженно бросает он.

— А, — мычу из-под платка я.

— Надеюсь, я четко все объяснил? — спрашивает он.

Я прижимаю платок к носу и пытаюсь что-то сообразить. По идее, мой мозг сейчас должен бешено работать в поисках вариантов. Их, правда, у меня нет. Вообще. Мы сидим в пиццерии, небольшой, вполне уютной, и напротив меня неприятно улыбается отец моего ребенка. Так он, по крайней мере, представился. Вообще мы знакомы. Правда, я никогда не думал, что именно с этим своим приятелем Оксана спит, причем чуть ли не от сотворения мира. Уж по крайней мере, начала это делать еще до того, как познакомилась со мной. На нем — рубашка с коротким рукавом, и на левом бицепсе выбита какая-то оскаленная хрень.

— Войска особого назначения, — говорит он, поймав взгляд, — два года, бля, поэтому даже не думай.

Да я и не думаю. Кровь течет, потому что я чересчур разволновался, когда мы начали разговаривать. Ну еще бы. Довольно неожиданно, знаете, услышать, что твой ребенок — это не твой ребенок, и что его у тебя в ближайшее время заберут. Само собой, у меня поднялось давление и закапала кровища из носа. А он бросил мне платок, и гладит Матвея по голове, угощая того солеными палочками. Не трогай моего ребенка, твою мать, хочу сказать я, но он предостерегает: постукивает пальцем по выбитой на его левой руке оскаленной херне.

— Типа тигр? — бубню в платок я.

— Типа заткнись, — говорит он, — а это настоящий леопард.

— И какой в этом смысл? — пытаюсь я тянуть время.

— Быстрый, беспощадный, незаметный, — довольно чеканит он, — и я правда такой. Сам-то служил?

— Нет, — каюсь я.

— Понятно, — кривит губы он.

Да уж, настоящий мужик. Не то, бля, что я. Мне на минуту кажется, что Матвею и правда будет лучше с леопардом-на-левой-руке, чем со мной. Но только на минуту. Потому что если, бля, это его сын, а не мой, то почему Матвей так похож на меня?

— Да всякое бывает, — объясняет леопард-на-левой-руке, — говорят, когда долго живешь рядом с кем-то, становишься похож на него.

— Ага, — говорю я, — нам с Оксаной часто говорили, что мы похожи.

— Хрен тебе, — берет он удивленного Матвея на руки, и сажает на стул рядом с собой, — ничего общего у этой замечательной женщины, которая досталась тебе по недоразумению, с тобой не было. Я с детства говорил: если Оксанку кто обидит, будет иметь дело со мной!

— В смысле? — хлюпаю носом я. Кажется, уже прошло.

— В прямом, — говорит он, — слушай, ты что, тупой? Все время переспрашиваешь.

Я тщательно вычищаю остатки крови из носа и откладываю платок в сторону. Он презрительно отмахивается: не стоит, мол, возвращать.

— Можно вопрос? — смиренно спрашиваю я.

— Ну? — высокомерно смотрит он на меня.

— Если ты ее так любил, то какого хрена вы с ней не стали жить? Почему ты не сказал ей: давай, брось этого козла, меня то есть, и живи со мной. Кишка тонка?

— Заткнись, ты, — шипит он, и я вижу, что еще чуть-чуть, и он начнет драться, — урод! Тонка против кого? Да я бы забрал ее за час, да еще и тебя бы по стенке размазал!

— Ну и?

— Просто, — вздыхает он, — ты же сам знаешь, Оксана была клевой девчонкой, но чуть-чуть занудой. Встречаться с ней было самое то, а вот жить…

— Согласен, — говорю я.

Он улыбается, успокаивается, похоже, и просит принести коньяку. Отпивает чаю и объясняет:

— Пойми правильно, я не желаю тебе зла.

— Ну еще бы, — киваю я.

— Просто давай по-чесноку.

— Что?

— Вот ты тупой, бля! По-честному, говорю!

— Понял, извини.

— Так вот, если честно. Что ты можешь дать этому ребенку? У тебя нет постоянной работы. Да, ты лабаешь какие-то идиотские письма по интернету, астрологические прогнозы, что ли, ха-ха, и тебе даже чуть денег за это платят, но, во-первых, это не постоянная работа, а сдельная. То есть уверенности в завтрашнем дне у тебя нет, а во-вторых, в сравнении с моей зарплатой это ничто!

— Сколько же ты получаешь? — смиренно спрашиваю я.

— Две штуки евро, — выпрямляется он, — и хозяин на стройке говорит, что еще немного, и будет две с половиной. У меня есть вид на жительство. Я практически уже португалец. А ты, бля, никто.

— А я, бля, никто, — соглашаюсь я.

Матвей слезает со стула и становится у меня между колен. Я прижимаю его за плечи к себе.

— Типа трогательно, — говорит леопард-на-левой-мышце, — но давай продолжим говорить как разумные люди.

— Точно, — киваю я.

— В общем, у тебя нет будущего, у меня оно есть. Вдобавок, ты выпиваешь, — безжалостно продолжает он.

— Выпивал, — поправляю я.

— Какая разница? — пожимает он плечами. — Где гарантии, что ты не начнешь это делать снова?

— Гарантий нет, — подумав, говорю я.

— А я о чем, — подмигивает он. — В общем, ребенку по-любэ…

— Что?

— Бля, тупица! Ребенку по-любому будет лучше со мной, понял? Тем более, что он мой ребенок.

— Я буду бороться, ты понимаешь? Экспертиза, например.

— Да какие проблемы. Только она тебя разорит. Это раз. И ты реально можешь облажаться после ее результатов. Два. Отдай мне мальчика. Это мой сын.

Я признаю, что он смотрит на Матвея с любовью.