Давайте ничего не напишем - Алексей Самойлов

Будь на Дашином месте любительница богатеньких стерв, промышляющих от нехватки самоиронии частным сыском и некрофилией, то появление и исчезновение Егора объяснилось бы очень просто: нечего было размахивать пистолетом системы «зиг-зауэр» направо и налево, купаясь под табличкой «Осторожно! Лебеди щиплются!» И нельзя было забывать, что парочка залётных шутников выпустила в Чистый Пруд корзину пираний и предложила искупаться в нём своей прабабке-миллионерше.

Будь на Дашином месте практикующая осознанные сны и трансмутацию реальности молодая оккультистка, то всё бы свелось к тому, что незачем упоминать различные средства для вхождения в ИСС на протяжении целой главы. Поскольку некоторые вещества вовсе не обязательно употреблять – стоит лишь подумать о них, и лучшие галлюцинации из коллекции Дона Карлоса на всю оставшуюся жизнь обеспечены.

Будь на Дашином месте писательница-абсурдистка, не понадобилось бы ни наганов, ни пейотов, ни более радикальных способов для генерации галлюцинаций у читателя: оксюморонов через строчку, каламбуров через две, а также изысканных поэтических метафор, утяжеляющих прозаический текст настолько, что хочется немедленно застрелиться кефиром.

Но, увы. На Дашином месте сидела Даша и никто другой. Как мыслитель, она понимала, что на уровне суждений от суждений не избавишься, хотя очень хочется. Как женщина, она любила искренне и бескорыстно каждого, кто обращался к ней с вопросом. Как писательница, она была не готова к тому, чтобы просто так взять и выбросить в урну главного героя книги, ничего при этом не объясняя. «Читатель сам догадается!» – думают некоторые авторы, считая читателей умнее себя, за счёт этого становясь умнее них.

Но Даша считала на другом калькуляторе. Она знала, что читатель всегда и всё понимает правильно, как бы писатель ни упорствовал в запутывании следов. Она знала, что объяснение ни в коем случае не убивает тайну – поскольку тайна не подвластна объяснению. Она знала, как создавать такие книги, которые не пройдут мимо неё, подобно рабочему времени.

Поэтому Егор обнял Дашу и прижал к себе – на несколько лучших минут.

– Смысл круговерти… смысл круговерти… – говорил он вслух. – Смысл круговерти в том, чтобы от неё избавиться, верно? Если нам что-то даётся – это для того, чтобы познать, так? А познавая что-то, мы растворяем это в нашем сознании, и его больше не существует отдельно от нас. Вот и вся философия. Юм, Хайдеггер, Рассел и Оккам нервно раскуриваются в массажном кабинете. Ну, и дедушка Ленин с ними до кучи, хотя он и так мумия. Кстати, прикольное название для бульварного романа – «Массаж для мумии». Надо бы запатентовать…

Егор говорил, а Даша всё слушала и слушала и никак не могла отлепиться. А Чистые Пруды продолжали ласково очаровывать своей бурлящей природной активностью. Дядя Эдик катал на туркестанской гондоле очередных забавных гостей из Франкфурта-на-Одере. Когда их спрашивали, мол, зачем вы приехали в Россию, герр Шмайсер отвечал: «О, Россия, великий страна! Она победит Португалия битва за Ла-Манш!» А фрау Шмайсер добавляла: «Я приехат Россия, патаму что сдес трутно жит!»

Молочный брат правнука Толстого – Лев Лаверьянович Пармезан – толкал впереди себя лоток с чебуреками производства двоюродной тётки по маршруту трактира «Аннушка». Он заходил уже на четырнадцатый круг, рассекая львиным рыком кисловатый московский воздух: «Чаааай! Коооофе! Лаааваш! Пааахлааавааа!»

Между тем, в предельно постмодернистском «Современнике» собирался завершаться премьерный спектакль под названием «Софистика в кулуаре». Львиная доля зрителей покинула театр в антракте, а участвующие в нём актёры кляли на чём свет стоит осветителя, на чём звук звучит звукача, а также импресарио и консуматора. Билетёры отбивались от яростных атак обманутых зрителей, которым вместо драматического сыра в классической мышеловке подсунули очередное ментальное мозгодойство, обмотанное туалетной бумагой в аляповатых бигуди.

Даше было до слёз обидно расставаться с Егором, но она нежно улыбалась миру, в котором единственная возможность встречи была следствием предыдущей разлуки. Даша благодарила каждое лучистое мгновение за то, что в нём нет ни расстояний, ни ожиданий, ни лицемерия. Егор тихо таял в её ладошках – так же, как тает летний снег на крыле взлетающего самолёта. Даша могла продолжать думать о нём – и, возможно, особо живучим мыслям-веригам удалось бы сохранить того, кто уже освободился от них. Даша могла… она могла бы ещё много чего – ведь прошлое состоит из канцелярского клея, а будущее – из утренних газет.

Однако Даша не хотела.