За туманом - Михаил Соболев

Полина Ивановна не забыла сообщить, что, когда из комбината приезжает начальство, Бурова не найти — водку, мол, пьют. А работа, в это время, стоит…

Небрежно отстранив листок, я поднял возмущённое лицо:

— Ну и что? У Полины мужик сбежал осенью, и теперь она ненавидит всех, кто ходит в штанах, — раз. Пока не приехал Гаврилыч, исполняла обязанности директора кто?

Виноградова! А тут я, как чёртик из табакерки, выскочил — два. Выговор я ей объявил не далее, как за прошлый месяц: полторы тонны поржавевшей селёдки по отливу в море выбросили из-за её халатности, между прочим… Да вы сами приказ согласовывали — три…

— Очень похожую жалобу прислала твоя сожительница: Афанасьева Людмила Пантелеевна.

Бойцов заглянул в лежащий перед ним второй листок.

— Людмила Пантелеевна — это кто? «Людка-продавщица»?

Бескровные губы Главного механика тронула улыбка.

— Да всё ты знаешь, Валентин Иванович! Не тяни кота за хвост, к чему прелюдия?

— Заявление сожительницы читать будешь?

— Не буду!.. Говори, зачем вызвал.

Главный механик снял очки, помассировал покрасневшие веки. Лицо Бойцова, как только он снял очки, мгновенно утратило сдержанно-официальное выражение, столь ему свойственное, и к которому я привык. Передо мной сидел усталый, донельзя замотанный, немолодой уже человек.

— Есть мнение руководства комбината назначить директором рыбобазы Кривая Падь Рагулю Александра Григорьевича, выпускника Николаевского индустриального техникума. Специальность по нашему профилю.

— Что-то фамилия знакомая, не сынок ли это нашего Заместителя директора? — зло усмехнулся я.

— Внук…

Валентин Иванович надел очки, и его лицо сразу же изменилось: стало непроницаемым, а усталые человеческие глаза спрятались за блестящими стёклами и превратились в револьверные дула, направленные мне в голову.

— Прошу, как говорится, любить и жаловать. И настоятельно рекомендую — голос Главного механика набирал мощь — оказать помощь молодому специалисту, не имеющему достаточного опыта руководящей работы.

— Понятно, Валентин Иванович… Значит, каждый за себя?!

— Решение, принятое руководством комбината, обсуждению не подлежит, — перешёл на официальный тон Главный механик.

— Работайте, Михаил Андреевич, — и поаккуратнее там с женщинами. Разберитесь наконец…

— В таком случае, Валентин Иванович, прощевайте, как говорит Рагуля.

Я встал из-за стола.

— Пойду в отдел кадров, напишу заявление по всей форме.

Я кивнул на отдельно лежащую на столе «телегу» и, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета начальника.

«Очень кстати пришлись конфеты», — подумалось мне.

* * *

Людмиле о том, что знаю про её заявление, я ничего не стал говорить: она была по-своему права. Молча собрал пожитки, те же самые, с которыми полтора года назад прилетел в Кривую Падь, только ружья не было.

Послушал немного про «ёлки зелёные» и пошёл восвояси. Две недели, которые было положено отработать по закону перед увольнением, прожил в холодном бараке для сезонников, отремонтированном к заезду рабочих. По ночам мои одинокие шаги гулко отдавались в пустом помещении. Насыщенное спиртными парами дыхание клубами вырывалось из сердца…

Во время ревизии материальных средств, находящихся у меня в подотчёте, Главный бухгалтер без всякого смущения «повесил» на меня пятьдесят тонн недостающего дизельного топлива.

— Семён Яковлевич, вам не стыдно? — скорее для порядка, чем в надежде пробудить совесть финансиста, спросил я.

— Полтора года тому назад я по вашей, между прочим, просьбе подписал акт. Хотя недостача солярки составляла тогда двести тридцать тонн. Не у кого было принимать дела.

Впрочем, всё понятно, — ответил я на молчаливое сопение Главбуха.

— Каждый за себя!..

В отделе кадров рыбокомбината мне предлагали работу в другом населённом пункте, но я отказался. В конце концов, вычтя из моей зарплаты стоимость пятидесяти тонн солярки, подъёмные, выданные по приезду, и стоимость проезда из Ленинграда на Сахалин, — три года-то я не доработал, как-никак! — выдали на руки трудовую книжку и что-то около пятидесяти рублей, на которые невозможно даже было купить билет до дома.

«Ничего, ничего, ничего!..», — напевал я весело, садясь в автобус.

Потёртый на сгибах и пожелтевший листок с адресом любимой я аккуратно спрятал за обложку паспорта.