Беглецы и бродяги - Чак Паланик

– Там, куда мы идем, весь пол в дырах и повсюду валяются битые стекла, поэтому сразу договоримся: никакой самодеятельности. Что вам скажут, то и надо делать, – говорит Марси. Уже стемнело. Мы стоим под восточной оконечностью въезда на мост Моррисонбридж. В квартале отсюда у ресторана «Монтаж» (Montage) собралась целая очередь: люди ждут, пока не освободятся столики. А здесь, на углу Бельмонт-стрит (ЮВ) и Третьей авеню, – толпа парней и девчонок в военном камуфляже и непромокаемых комбинезонах со значком радиационной опасности. Они прижимают к груди армейские продовольственные пайки и кастрюльки с горячим. Теплый чесночный хлеб, завернутый в фольгу.

Идея такая: мы идем в кафе «Апокалипсис» – на первый обед после ядерной катастрофы. Марси говорит:

– Надеюсь, что в туалет никому не надо. Потому что там, куда мы идем, туалеты чуток примитивные. Ну, как и должно быть после гибели цивилизации.

Мы стоим ждем. Каждый из нас заплатил Марси пять долларов; каждому прилепили наклейку с оповещением о наличии биологической опасности. Подъезжает большой грузовик. Кто-то шутит, что это наш «челнок» на вечеринку.

Здоровенная дверь в задней части кузова поднимается вверх, и Марси говорит:

– Забираемся и сидим тихо.

Народ лезет в кузов, с опаской проходит вглубь, где темно. Марси говорит, что все это – незаконно. Если мы остановимся на светофоре, а рядом будет полиция, и если они услышат, что в кузове кто-то болтает, нас всех повинтят.

Народ перешептывается о том, как нелегальные эмигранты задыхались до смерти в таких вот закрытых контейнерах. Люди садятся, тесно прижавшись друг к другу, прямо на металлический пол, который гудит от вибраций мотора на холостом ходу.

Марси говорит:

– Когда приедем на место, следуйте моим указаниям. – Она стоит снаружи, готовая опустить дверь и закрыть контейнер. Она говорит: – Идите точно по тропе, обозначенной свечами, иначе можно пораниться или даже убиться. – Она говорит. – В общем, я вас предупредила.

Она говорит:

– То, что мы делаем, это почти уголовное преступление. Нарушение прав собственности. Если нас заметут, а у кого-то не будет с собой удостоверения личности, придется ему провести ночь в участке.

Она закрывает контейнер. Мы остаемся в полной темноте. Грузовик трогается с места, от толчка нас бросает друг на друга.

Чей-то голос:

– Вот будет прикол, если мы все задохнемся от угарного газа. Вот откроют контейнер, а мы все лежим и не дышим.

Еще один голос:

– Да, будет, бля, круто.

Мы сидим в темноте, нас всех дружно болтает туда-сюда. Шепотом высказываем догадки, куда нас везут, исходя из левых-правых поворотов и скорости грузовика. Пахнет чили, чесноком и жареной курицей. Когда грузовик останавливается, мы умолкаем – а то вдруг там снаружи полиция.

Не видно вообще ничего. Даже часов на руке. Даже собственных рук. Едем долго. Кажется, много часов и миль. А потом грузовик останавливается и сдает чуть назад. Дверь поднимается. Открывается. Пламя свечей, что снаружи, кажется ослепительно ярким для наших глаз, истосковавшихся по свету. Мы идем по тропинке между горящих свечей и глубоких ям – черных дыр в бетонном полу. Внутри пустого товарного склада.

Какая-то женщина роняет свою керамическую кастрюльку, и та разбивается.

– Блядь, – говорит она. – Это мир после ядерной катастрофы, а я умудрилась разбить тушеную фасоль.

Мы проходим по гулким пустым помещениям, где в ржавых мусорных баках горит огонь. С потолка свисают руки и ноги манекенов, скрепленные проволокой и утыканные зажженными свечами. Такие вот жуткие люстры. Трещит старенький узкопленочный кинопроектор, и на выщербленной стене мелькают кадры из армейских инструктажных роликов и христианских мультфильмов. Тут есть буфет. Музыканты настраивают инструменты. Расколотые унитазы в сортире забиты мусором и дохлыми крысами.

Вроде как это старый автобусный ангар под западной оконечностью Маркем-бридж. Члены Портлендского какофонического общества взломали замки и подключили электричество. Еще одно огромное помещение. Дорожки для боулинга обозначены рядами тонких церковных свечей. Вместо кеглей – красивые хрупкие предметы искусства из лавок старьевщиков: фарфоровые вазы, лампы и статуэтки. В больших коробках – стаканы, тарелки и чашки, чтобы кидать их о стену.