Дрожь - Якуб Малецкий

– Ну, врубили.

Голос. Один.

Открывает, открыла глаза. Мужчина. Потолок. Свет. Зуб.

Она вздрогнула, видя, как реальность постепенно возвращается на свое место.

– Все уже в порядке, – с улыбкой сообщил врач. – Можем продолжать.

– Неее! – проревела она, спрыгивая с кресла.

Напоследок бросила на дантиста взгляд зверя, попавшего в силки, и скрылась за дверью.

* * *

Компрессы, примочки, бинтование головы. Массаж, промывание и даже перцовка.

Бронек носился вокруг жены, выглядевшей так, будто у нее две головы, и говорившей почти исключительно об убытках, которые они потерпят в связи с длительным закрытием магазина.

Он ездил в город рано утром, принимал товар, продавал сколько мог, затем возвращался домой, и снова: компрессы, примочки, бинтование головы, массаж, промывание, перцовка.

Когда ему стало казаться, что больше он этого не выдержит, простудилась Мила.

У нее был жар, озноб бил даже под двумя одеялами. Когда она кашляла, в легких свистело. Теперь Бронек носился вокруг них обеих. Ездил к врачу, доставал сиропы, вымачивал лук в меду и пробовал все, что должно было помочь от кашля и температуры.

Когда ему стало казаться, что больше он этого не выдержит, Пес заболел скрофулезом.

Из ноздрей сочилась желтая слизь. Нужно было делать ему ингаляции из горячей воды с карболкой и терпентинным маслом. Бронек набивал мешок растениями и сеном, опускал в ведро с водой и надевал на лошадиную морду. Два раза в день по десять минут. Он буквально валился с ног. По вечерам, когда Хелена и Милка уже спали, еще раз заходил в конюшню и обкладывал челюсть Пса влажными тряпками, вымоченными в льняном семени, потом опускался на табурет и засыпал, прислонившись к прохладной стене.

Когда ему стало казаться, что больше он этого не выдержит, умерла Сташка, последняя из сестер Пызяк, и пришлось ехать всей семьей на похороны.

Пес едва плелся, Милка кашляла, а Хеля, казалось, сейчас уснет. Отек напоминал яблоко, приклеенное к лицу.

На похоронах был только ксёндз и они втроем. Посреди церемонии присоединилась еще потрепанная жизнью женщина, которая, как выяснилось позднее, просто любила похороны.

Накануне Бронек узнал, что Сташка Пызяк завещала квартиру Милке. Придя туда за каким-нибудь платьем, в котором покойницу можно было положить в гроб, он заметил в приоткрытом ящике стола массу одинаковых, частично слипшихся конфет. Разбросал их во дворе через несколько улиц от дома.

Возвращаясь с похорон, они встретили Хелиного брата Фелека, пару месяцев назад купившего телевизор.

– «Бельведер», марка такая, – объяснял Бронеку шурин. – Просто чудо, прошу вас, приходите как-нибудь посмотреть. Лучше всего на «Теле-Эхо» или «Культурную хронику». А вообще, на что угодно!

Бронек, едва живой от усталости, решил, что тоже должен купить такой «Бельведер», и через несколько недель, после многочисленных звонков, разговоров, визитов и переговоров, в их доме появился телевизор. Он казался окошком в ад. Включенный, шумел и трещал. Выключенный, зловеще молчал, словно чего-то ждал. Милка гадала, что же он тогда делает.

Включить его удалось лишь через несколько дней.

Они сходили на могилу Сташки и, вернувшись, уселись в кресла. Бронек без особой надежды включил устройство и покрутил ручки. На экране вспыхнуло изображение, а из динамиков полился голос ведущего.

– Работает! Он работает! – воскликнул Бронек, обращаясь к жене.

Шла программа о какой-то польской звезде за границей. Появилось женское лицо. Таинственные глаза. Экзотическая прическа. Задумчивый взгляд. Пола Негри.

Хелена медленно подошла к телевизору и вырвала вилку из розетки. Улыбнулась мужу и дочери. Пожала плечами.

– Пора ужинать. Сегодня яичница с луком.

С того момента, проведя перед стеклянным экраном меньше минуты, Хелена Гельда не смотрела телевизор больше сорока лет.