Хозяйка музея - Галина Артемьева

– А это все Доменик. Специалист именно в этой области. Французский у нас диплом.

– Во Франции учился? – удивилась Елена. – Как же Вам удалось?

– И не только… учился, – улыбнулась Афанасия, – но там и родился. Мама моя все мечтала, чтобы я уехала отсюда насовсем. Любила тут все и – страх ее одолевал. Говорила, что ей так уж на роду написано: хранить и беречь, как мужем завещано. А я чтоб спасалась. Любой ценой. Она ж в таких местах побывала… Ей виднее было, чем нам. И все твердила, что зло – самый тяжелый груз. И что корабль, груженный злом, непременно потонет. Особенно после смерти папы укрепилась в своем предчувствии. А я-то все списывала на тяжесть ее юных впечатлений. Не верилось мне в тонущий корабль… Но поехала по приглашению навестить папино прошлое… Там и встретила… человека. Из родственников папиной первой жены. Тоже потомок голубых наших русских кровей. И там я скоропалительно вышла замуж. Главный мотив – чтоб маме угодить.

Афанасия рассмеялась задорно, по-девичьи.

Лене показалось, что увидела она в облике Афанасии другую женщину, сильную и насмешливую, поющую в глаза плюгавому активисту дерзкую частушку…

– Так что Доменик у нас – француз. Хоть и чисто русских кровей.

– У меня сестра замужем за датчанином. Мой племянник – датчанин, – почему-то нашла нужным сообщить Леночка.

– Все перемешалось в мире. Какие железные заборы ни строй, а сквозь них жизнь пробивается, – убежденно заметила Афанасия.

– И Доменик – он так и рос там, за границей?

– Мы с мамой и отцом Доменика знали, что на свет появился будущий хранитель музея. Мы тут часто бывали. Пока Доменику в лицей пора не пришла идти, по полгода здесь проводили. Весна, лето, начало осени – это наше время. Мама счастлива была. Потом она умерла. И мне пришлось вернуться. Это Доменик уже в университете учился. Я взяла в свои руки бразды правления, Доменик применял свое знание музейного дела на практике. Каталоги составлял, описания. Так, чтобы потом экскурсоводам было удобнее. Думали, сохраним все тут… Мечтали сигнализацию поставить. Климат-контроль. Мечтали, а вдруг станет наш музей объектом паломничества… Очагом культуры…

– Главное – не стал бы очагом возгорания, – мрачно пошутил молчаливый Доменик.

– Да, – серьезно подтвердила Елена Михайловна. – Именно это сейчас главное. А то ведь они все спишут на лесные пожары. Тема нынче удобная, модная. Поохают, поахают… И затихнет все.

Ужинали раньше вчерашнего. Сроднившись за день совместной работы, не особо даже поначалу беседовали. Так – отдельные реплики, слова благодарности.

Но некоторые вопросы, казалось, витали в весеннем чистом воздухе.

– У меня сестра с восемнадцати лет жила за границей. А как вырос сын, вернулась в Москву. И сама затосковала, а главное, сын настаивал, учиться и жить хотел только в России. Странно мне это, непонятно, ведь очевидно же, как тяжко у нас все устроено, – задумчиво произнесла Елена.

– И у меня тоже… Такая тоска случалось. Тут живу – мне каждый цветочек понятен, каждая травинка – моя. И Доменик… Еще больший патриот. Все устремления – сюда. Все знания – ради этого места. Вроде никому даже не нужно это, никто не зовет, не ждет. А все-таки и зовет, и ждет. Манит. Не эти… Они что? Тлен, прах. Хотя сами думают, что конца им не будет. Зовет что-то из глубины. Как будто о долге нашем напоминает, – откликнулась Афанасия.

– Я вот Мане, сестре, и говорю: надо бы подсчитать, сколько русских так живет вдалеке и томится, тоскует… Они же самые главные патриоты и есть.

– Да, – засмеялась вдруг хозяйка. – То, что сейчас у нас творится, к любви не особо располагает. Вот и получается, что русский патриотизм растет по мере удаления индивидуума от границ своей родины.

– А на расстоянии всегда любить легче. Всегда и всех, – согласилась Елена. – Я вот в последнее время часто думаю: за что нам все это? Постоянные кошмары. Не одно, так другое. Не дают нам спокойно жить и работать. Дергают. То одно надо усовершенствовать, то другое… Вот образование… Даже страшно подумать, что из людей собираются сделать. Три основных предмета оставить в старших классах! И каких! Физкультуру, ОБЖ… А еще – Россия в современном мире. Это же вообще смешно. Кто преподаст? Как? Большинство-то учителей-бедняг этот современный мир в глаза не видели, языков не знают… Чему научат?

– За что нам это? А вы Библию почитайте. Там ответы на все вопросы. Притчи царя Соломона читали?

– Конечно! – подтвердила Елена, отметив совпадение: только сегодня утром, думая о том, как сложилась ее собственная судьба, вспоминала она о глупой женщине, что дом свой разрушает.

Впрочем, такие совпадения в последнее время даже перестали ее удивлять: очень уж часто приключались. Только подумает о ком-то, тут же встречает. Или звонит этот человек, до того годами не проявлявшийся.

– Помните вот это: «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои»? У меня папа постоянно эти слова повторял. Говорил, всех бед от этого еще не сочли. Потомки – и те не сочтут.

– «Не передвигай межи давней, которую провели отцы твои», – повторила Елена. – А у нас только и делают, что передвигают, ломают, корежат.

– Жизнь из поколения в поколение должна идти по определенному веками порядку, по той давней меже. Передвинешь межу – сам себя не узнаешь потом. Орфографию русскую как лихо после революции сменили! Зачем? Знак – мы другие! Мы от старого отреклись. Новую жизнь построим. Строили, строили, да долго ли продержались? Все из рук выпустили. Такую войну выстояли, победили, а потом сдали все без боя. Не уважали межу, проведенную отцами. Отучены были от этого уважения. Вот сейчас и теснят… Подальше от межи… Мы уже еле держимся. От красных в ту пору отец уберегся. Мать в лагерях выжила. Но разве кончилось по мукам хождение? По-прежнему – война!

– А между кем и кем сейчас, на этот раз? – задумалась Елена. – Красные и белые – это давняя история.

Ей почему-то показалось очень важным определить, обозначить участников противостояния.

– Помните, у Достоевского? Трихины?[9]Микроскопические существа, вселяющиеся в людей. И зараженным трихинами кажется, что они-то и знают правду, они-то и видят, как надо. А в результате – все остановилось, работа брошена, войны, – горячо продолжала она. – Все это пророчество сбылось. И получается что же? Есть зараженные трихинами, а есть здоровые. Но их мало. И они ничего не решают. Максимилиан Волошин это изумительно стихами передал, уже как свидетель и очевидец конца:

Исполнилось пророчество: трихины

В тела и в дух вселяются людей.

И каждый мнит, что нет его правей.

Ремесла, земледелие, машины

Оставлены. Народы, племена

Безумствуют, кричат, идут полками,