Голоса на ветру - Гроздана Олуич

Следующим днем была Страстная пятница, день Христовых мук на кресте во имя спасения всех человеческих душ. По распоряжению школьных властей в школу явились и дети, и учителя. Все молчали.

– Кто-то же это сделал? – немецкий офицер поднял руку в черной перчатке, а солдаты защелкали затворами винтовок. – Кто? Не будем терять время. Эй, ты! – рука в перчатке показывала на Милана из четвертого «Б». – Ты должен знать, чья это работа? Говори!

– Не знаю! – мотнул головой мальчик. Рука в перчатке потянулась в сторону Душана.

– Ты?

– Не знаю!

– У вас есть еще десять минут. Не найдется виновный, будет расстрелян каждый десятый. Вытряхните все из ранцев, посмотрим, у кого есть красные чернила. Все бумажки с надписью «Сегодня в Дирекции хлеба нет» были написаны красными чернилами!

С ужасом в глазах дети принялись вытряхивать ранцы, обнаружились кусочки мела, рогатки, стеклянные шарики, пуговицы, любовные записки, но ни у кого ни одной бумажки с крамольным текстом. Невероятно! Рука в перчатке снова поднялась. Неужели никто не скажет, кто спланировал преступное уничтожение тутовых шелкопрядов в отместку за то, что Дирекция прекратила выдачу хлеба по карточкам? Но теперь даже тонны листьев не смогут спасти шелкопрядов. Рука офицера поднялась к небу, осталось всего шесть минут.

И так Господь поднял руку и сказал: Да будет свет! И был свет. День первый!

Осталось пять минут.

Бог сказал: Да отделится земля от воды! И было так! День второй!

Солдаты стояли с оружием наизготовку, но все еще не стреляли. Рука в перчатке оставалась неподвижной, никаких сигналов. Она была вытянута и спокойна. Проходила четвертая минута, зерно отделялось от плевел.

Да отступят воды! сказал Господь. И было так! День третий.

Рука немецкого офицера оставалась в воздухе, а Бог сказал: Пусть будет светило на небе. И было так! День четвертый.

– Может быть, кто-нибудь все-таки вспомнит, кому именно пришло в голову обречь на голод и смерть шелкопрядов, разложив записки «Сегодня в Дирекции хлеба нет»? – переводчик снова повторил вопрос офицера. – Ты? – он показал на Ненада. – Что ты знаешь?

– Ничего! – заикаясь пробормотал мальчик.

«Офицер снова поднял руку», – написано в «Карановской летописи».

А Бог сказал: Пусть под солнцем появятся Божьи твари, рыбы в воде и птицы в воздухе, пусть плавают, пусть ползают, пусть летают, населяют землю и размножаются! И было так! День пятый! И пусть их никто не убивает, ибо и птицы в небе, и гусеницы в траве суть Божьи твари.

«В светлый весенний день ужас в глазах детей, стальной голос офицера и винтовки в руках солдат, – написано в «Карановской летописи», —производили впечатление чего-то нереального. Неужели они будут стрелять в детей!»

Ибо Бог сказал: Сотворю человека по своему образу и подобию, и дам ему власть над птицами в воздухе и зверями в лесах. И было так! День шестой!

Страх переселился из детских глаз в их тела, и эти тела дрожали как осины на ветру. Седьмой день Бог отдыхал. «Но солдаты не отдыхали». Автор «Карановской летописи» записал, что «офицер что-то сказал, и солдаты стали стрелять, не все сразу, некоторые колебались, упало несколько детских тел. Кто-то кричал, кто-то бросился бежать, в наступившей панике никто не мог сказать, сколько пуль достигло своей цели».

На этом месте тот, кто писал «Карановскую летопись», остановился и на странице появилось пятно, след то ли расплывшихся чернил, то ли слезы пишущего. Этого Наталия не знала. Но именно тогда она в первый раз увидела над болотом прозрачных белых птиц и поняла, что это парят над Караново души убитых ребятишек. Она опустилась на колени, перекрестилась и прошептала: «Несправедлив Ты, Господи Боже мой! Потому что будь это не так, ты защитил бы малышей, выжег бы огнем глаза злодеев и оставил их слепыми и одинокими блуждать по свету, не находя ни мира, ни покоя! А о твоей мудрости и праведности пусть мне никто больше не говорит, потому что не праведен ты, Господи Боже мой, и я больше не признаю твои дела!»

Перед глазами Наталии возникла картина: окровавленные тела исхудавших карановских детей, рука в перчатке и рука Господа, который не имел права позволять то, что позволил. Пусть ей больше никто не говорит, что ухо Божие все слышит, а око Божие все видит.

Почему же оно не слышало детские крики?

Почему не видело ужас в глазах детей?

Если оно когда и существовало, это око Господне, то теперь закрылось.

Поэтому тьма. Наталия Арацки вздохнула и поднялась. Решимость бороться за жизнь своих детей разлилась в ее душе как яркий утренний свет.

* * *

– После этого, отец, будет какой-то другой мир! – Вета продолжала заботиться об отце так, будто он ее ребенок или младший брат. – Война закончится, вернутся пленные, все будет по-другому! – говорила она, пряча от него алкоголь, пытаясь вытащить его из омертвения, которое все сильнее охватывало его с тех пор, как болото начало тонуть в осени. – Это будет новый, иной мир… – прерывала она разговоры Стевана с его второй или третьей душой, но Стеван не верил, что хоть что-то может стать таким, как было прежде. В тот новый, лучший мир вряд ли верил и Рыжик, хотя время от времени он замечал, что мир вокруг него меняется: головастики становятся лягушками, у маленькой белой цапли вырастают большие крылья, осока желтеет…

– С первыми морозами нам придется вернуться в Караново! Не обманывай отца, Вета! Мир не станет лучше, и ничего не будет таким же, каким было до войны. Это правда! К этой правде ты его и готовь… – как-то раз вспыхнула Наталия, а Вета с грустью в голосе спросила:

– Что ему до этой правды, мама?

Пристыженная Наталия склонила голову. Что правда, а что ложь, она и сама уже не всегда могла определить. После истории с тутовым шелкопрядом и решительного разговора с Богом Наталия почувствовала, что переменилась. Ей казалось, что земля уходит у нее из-под ног, что она тонет, понимая, что не имеет права утонуть.

Вета чувствовала в матери перемену, но не знала как ей помочь. Может быть, можно опереться на Стевана, подумала она однажды, но тут же отмахнулась от этой мысли: Стеван не в состоянии помочь и самому себе, хотя и он смутно чувствует, что с Наталией и Петром что-то происходит. Знает ли об этом Вета, спрашивал он себя и не находил ответа, потому что если бы Вета и знала, она бы ему ничего не сказала, считая, что новые потрясения ему не нужны. Спрашивать Пантелию и Дойчина не имело смысла. Занятые перед приходом зимы сбором лесных орехов, съедобных грибов и кореньев, они жили жизнью хомяков, белок и полевых мышей. Дойчин все реже слушал голоса ангелов, а Пантелия почти не навещал козу.