Семь жизней - Захар Прилепин

Дальше прихожей коты не допускались – но там было всё необходимое для кошачьей жизни: углы, резиновый коврик, старая подушечка, громоздкий шкаф, мячик.

Первым в доме Петрова заселился чёрный кот, красивый, как кошачий демон. Некоторое время кот вёл себя, как нормальный человек, а потом началось…

Петров пытался воздействовать на него разными способами – кричал и топал, тыкал мордой в содеянное, выгонял кота на улицу, даже в лютый мороз, чтоб знал…

Кот возвращался, и, озябший, недовольный, тут же, на глазах у Петрова, присаживался посреди прихожей и длинно, с отупевшими от напряжения глазами, дул. Не на улице же ему всё это было делать – в такую холодину.

В очередной раз со зла Петров с ноги засадил коту по морде, тот взлетел, ударился в кувырке о стену, и с бешеной скоростью забрался на шкаф, откуда тяжело и устрашающе не столько даже замяукал, сколько завыл.

– Поори мне ещё, сука, – сказал Петров, присаживаясь на колено и готовясь вытирать лужу половой тряпкой.

Кот снова подал голос – и Петрову стало не по себе: прыгнет ещё на шею, вцепится когтями – раздерёт шею так, что от потери крови подохнешь.

Вот будет незадача: гражданин Петров убит собственным котом.

Последнюю пару недель чёрный кот пошёл вразнос – метя и поливая в прихожей всё подряд. Шкаф снизу начал подгнивать. Свою обувь, смешно сказать, Петров после понятного случая стал держать на холодильнике, куда кот забраться не мог, хотя, возможно, пытался.

– За что? – будто бы в шутку, но совсем не в шутку спрашивал себя Петров с предрвотным чувством, обнюхивая свой ботинок. – За что так со мной?

Петров вроде бы не сделал чёрному коту ничего плохого.

На общее их счастье, кот однажды ушёл и пропал.

Женой Петров не обзавёлся, хотя ему было уже 35.

Детей не имелось даже на стороне.

Не то чтоб он не интересовался женщинами – просто так сложилось.

У него сейчас имелась подруга, даже, пожалуй, две – только со второй он давно не имел плотской связи, а с первой – иногда случалось. Раз, быть может, в месяц. Они работали вместе, и он заходил к ней, как подруга это называла, пообедать.

Ей было 39, она скрывала свой возраст, но Петров подсмотрел случайно в бухгалтерии её год рождения. На него это никак не подействовало: ну, немножко постарше, подумаешь.

Телесное трение с какого-то момента перестало привлекать Петрова, он предавался этому занятию нехотя – словно так было положено.

Петров наверняка знал, что его подруге, верней, его подругам всё это, в сущности, тоже не очень нужно – но если с женщинами не совершать некоторых нелепых действий, они начинают волноваться: то ли о собственной непривлекательности, то ли о несостоятельности своего близкого товарища.

Петров был вполне себе неплох внешне, после тридцати не раздобрел, с алкоголем имел отношения здоровые и устойчивые – выпивал, когда хотелось, когда не хотелось – не выпивал.

Курить – не курил, хотя подумывал: чтоб перебить запах в прихожей.

Купил даже как-то пачку сигарет… но не пошло.

Жизнь его текла и текла, к рефлексии Петров склонен не был и, если задумывался иногда о себе, считал, что всё впереди.

Последнее отвлечённое чувство, завладевшее им, случилось давно, лет тридцать назад.

После школы поехали кататься с одноклассником, таким же на тот момент первоклашкой, как сам Петров, на трамвае – так, чтоб доехать до заводской зоны, казавшейся удивительно далёкой и таинственной. По дороге поругались из-за какой-то ерунды, одноклассник выскочил и напоследок, уже на улице, изобразил специально для Петрова несколько хамских фигур.

К последней остановке трамвай подходил пустой.

– Батю приехал встречать? – добродушно спросила кондуктор, крупная, проворная, щекастая женщина.

Петров кивнул.

Бати у него не было. Только мать.

Завод стоял будто неживой, только дымил несколькими трубами – но никаких признаков присутствия там людей не наблюдалось.

Огромные заводские ворота были закрыты.

В проходную Петров даже не сунулся.

Он прошёл вдоль забора, в надежде на лаз – но лаза не нашлось.

Прошёлся назад – была осень, подцепил на брюки несколько репьёв – долго их отдирал: заводские репейники оказались особенно приставучими и пыльными.

Через полчаса заскучал и всерьёз подумал, что зря сюда приехал: ничего интересного.

Тем более что привёзший его трамвай стоял на месте и никуда не собирался, а новых трамваев не прибывало.

Петрову захотелось есть.

Он вернулся к остановке и начал ждать, когда трамвай оживёт.

Кондуктор дремала на своём месте.

«Интересно, – подумал Петров, – мне придётся покупать новый билетик? Я же на нём ехал, в этом же вагоне!»

У него оставалась последняя монетка.

Всю дорогу до завода он катал её в тёплой ладони.

Петров начал искать монетку, и в первый же миг понял, что её нет – в кармане куртки была дырка, которую он сам же и расковырял.

Можно было бы поискать за подкладкой – но подкладка тоже отошла: Петров с силой засунул руку в карман – и увидел свои пальцы, вылезшие из-под куртки.

Куртка была ему мала: они с матерью жили небогато.

Петров начал поспешно осматриваться: может, денежка выпала только что – хотя надежды не было никакой.

Наверняка где-то там в траве затерялась навек. Или в самом трамвае валяется, кому-то на радость.

Огромное, тяжёлое человеческое движение Петров даже не услышал, а почувствовал – за полминуты до того, как открылись ворота.

Он оглянулся и ждал, чуть напуганно – и сам не осознавая, что́ именно ждёт.

Железные, крашенные синим, в длинных царапинах и вмятинах крылья ворот взмахнули – и оттуда разом хлынула человеческая масса.

Десятки и сотни одинаковых мужчин шли, шли, шли.

Откуда-то, один за другим, выехало не менее десяти автобусов – часть мужиков сразу полезла туда, другие, примостившись у забора, или на поваленной набок железной конструкции, или стоя прямо посреди дороги – поспешно разливали и тут же, наскоро чокнувшись, пили: на бутылку уходило меньше минуты.

Грохоча доспехами, откуда-то подкатили сразу три трамвая.

Не замечая Петрова, хмурые мужики лезли в трамвайные двери – с таким суровым видом, словно шли на штурм: никто не смеялся и не шутил.

Петров будто бы оказался среди другого вида существ. Позже, дома, пытаясь вспомнить их речи, он не мог воспроизвести не единого услышанного им слова: работяги не говорили; или говорили как-то иначе. Возможно, даже не ртом, а животом, или теменем.