А потом пошел снег... - Анатолий Малкин

Он тогда ничего не хотел понимать. Он все еще был мужем, привыкшим к распорядку, дисциплине, подчиненным ЕЕ чувствам, желаниям, капризам.

Когда он появился на работе, несколько женщин отметили его щетину и сказали, что это сейчас модно.

– Что модно? Борода?

– Нет, – ответили ему, – именно щетина маленькая, как у Николсона, ну, вы понимаете.

Он кивнул, чтобы отвязаться, но про Николсона запомнил – этого актера он знал и он ему нравился.

«Надо попробовать так походить, а что? Она заметит, потому что терпеть не может бороды».

Влетел в кабинет, заперся и набрал номер Ирины.

Телефон не отозвался.

Он позвонил в приемную – сказали, что ее нет и не будет сегодня.

Тут его заколотило, как прежде.

Перед тем как набрать домашний номер, походил, подумал, плеснул виски, выпил и позвонил. Он держал трубку, слушал гудки, считая, как звуки кукушки, и даже начал гадать, что если на десятый гудок откликнется, то все будет хорошо.

Она ответила на седьмом, послушала его жалкие фразы и вдруг спросила совершенно спокойно:

– Слушай, а ты на даче был? Там на крыльце грибы лежали.

– Да, я ездил.

– И не сообщил мне?

– Я не знал, что это для тебя важно.

– Раньше мы как-то знали друг о друге все, – сказала она и дала отбой.

Он еще долго держал трубку около уха, так долго и так крепко держал, что ухо занемело.

Она разговаривала с ним, как разговаривала бы с кем-нибудь по работе. Это был голос чужого человека.

Ему стало жарко, он снял пиджак, пошел в свой шкафчик-туалет, мельком взглянул в зеркало и вздрогнул – щеки были пунцовыми, как только однажды в институте, когда подслушивал обсуждение педагогами оценок за курсовые задания и когда ему вывели, как лидеру курса – так всерьез говорил Мастер и он поверил в это, – четверку с минусом за совершенно провальную работу.

Потом позвонила Зяблик. И начала говорить сразу, как будто все слышала:

– Вы себя разрушаете. Сами. Разрушаете желанием оправдать то, что с вами делают, тем, что делали вы. Но во‑первых, такова природа мужчин, и обвинять их за то, что они мужчины, могут только неумные женщины или очень умные. А что она делала много лет, почему терпела, не порвала с вами? Любила? Или было удобно? Или не было куда? К кому? Во‑вторых и главных – кто ушел? Кто бросил? Кто предал? Кто вас раздел перед чужим? Вы что, когда-нибудь думали о том, чтобы оставить семью? Даже со мной?

Этот последний вольт был так бесхитростен, что он засмеялся.

– А что смешного я сказала?

– Ты действительно хочешь услышать ответ?

– Да, хотя я его знаю.

– А зачем тогда?

– Чтобы вы его сами произнесли! Чтобы было все по-честному!

И тут же перевела разговор на другую тему, предложила поехать куда-нибудь, в ресторан, например, он отбивался, с ужасом подумав о публике, о дороге – есть совсем не хотелось, он теперь обходился кофе с сыром по утрам, ну и в обед супчику похлебать немного, но захотелось вдруг вырваться из духоты мыслей, и он согласился, поехал без водителя, с интересом открывая для себя заново жизнь вечерней Москвы.

Распорядок его жизни был заведен раз и навсегда – дом, дача на уик-энд, гости иногда, поездки по всяким загородным магазинам, ну и отпуск, конечно, там было хорошо, свободно, и работа, работа, работа. А город жил, кипел, шумел, люди ходили по улицам – он и забыл, как гуляют по тротуарам или в парк ходят, в метро лет двести не был…

C Зябликом соединились в пробке у Смоленки. Правда, вначале пришлось час подождать ее во втором ряду, около какого-то телефонного сервиса, потому что девушка неожиданно повезла некую сотрудницу с работы в Черемушки. Сотруднице почему-то понадобилось срочно домой, а Зяблик, добрая душа, у них была за развозного водилу. Кстати, то, что приходило ей в голову в последний момент, всегда становилось для нее главным. Он привык и уже не обижался и даже задремал, когда она лихо подрулила к нему на своей пучеглазой машинке с широко раздвинутыми шинами и крепким задом: просто кроватка на колесах, настоящий женский вариант – натужно пошутил он внутри себя и попытался улыбнуться.

Потом они сидели в ресторане напротив друг друга. Заказывала она, а он разглядывал публику, думал о том, как много он пропускает по жизни, в которой люди живут и радуются, потом, когда подали, как она захотела, все сразу, налили вина и официанты ушли, она заулыбалась, и вдруг он ощутил прикосновение пальцев ноги. Ноги у нее были длиннющие, но и стол был широкий, как она смогла, нахально сняв одно свое копыто – так он звал модные туфли с высокими каблуками, – добраться до него, он не понял, но она, поедая свою любимую морскую живность, начала его ласкать, поглядывая на него с интересом и ожидая реакции.

Ему было неловко, хотя сидели они в закутке и вряд ли кто-нибудь мог видеть их игры, но когда она сказала, что халдеи видят, конечно, и обсуждать будут потом, как старикашка прикупил себе такую красотку и экстремальным сексом с ней занимается, он отодвинулся, хотя и признался, что подобного с ним еще не было, и подумал, что он дундук.

Потом они долго сидели в машине, сначала занимаясь тем, чем только и можно было заниматься в такой тесноте, и он вдруг понял, как соскучился по ее дыханию, как привыкло к ней его тело.

Теперь они виделись постоянно, и это становилось привычкой, традицией, его новой жизнью. Она была рядом, едва только ему хотелось ее видеть. Он не понимал, как она объясняет это все дома, но Зяблик не захотела входить в подробности, и он быстро успокоился.

А потом случилась у нее эта командировка в какой-то Мары, где за пять часов езды на автобусе от Ашхабада надо было снимать встречу исследователей средневековой росписи, и она там застряла на неделю, и звонков оттуда не было – то ли это было запрещено их падишахом-генсеком, то ли в Мары кроме памятников и верблюдов не наблюдалось ничего более, в том числе и телефонов.

У Коли в Литве заболел брат, и он помчался туда, сидел в больнице, звонил ему, конечно, но он понимал, что роуминг дороговат для Коли, и поскольку его друг был щепетилен до безобразия, то он свел звонки к минимуму и старался выживать в одиночку.

Эта неделя тянулась как резиновая. Он открывал глаза в четыре утра и видел потолок с бликами от фар проезжавших машин, слышал воющий от напряжения звук мусороуборочной машины – как точно график выдерживают, чтобы черт их побрал, – ну и автомобильная сигнализация не дремала, громко пиликала, квакала, скрипела, ухала и затихала устало и неожиданно. Он лежал недвижно, не шевелясь, и понимал, что все по-прежнему, что сон ничего не изменил и все, что произошло, никуда не делось.

День, заполненный встречами, совещаниями, просмотрами, как-то отвлекал, хотя он с трудом находил в себе силы для, казалось бы, простых решений. Сотрудники начали вести себя с ним как-то свободнее, стали жестче настаивать на своем и даже кое-чего добивались вопреки его воле. Вымученно улыбаясь, он старался поскорее выпроводить их из кабинета, чтобы привычно уже плеснуть в стакан немного виски.