Руби - Вирджиния Клео Эндрюс

– Глупости! – отрезала бабушка Кэтрин. – Пока я еще не придумала для себя подходящего лечения, но я на верном пути. Через пару дней от моего недомогания не останется и следа.

Но дни проходили, а лучше бабушке не становилось. Посреди разговора она могла задремать, рот ее открывался, грудь вздымалась так тяжело, словно дыхание стоило ей невероятных усилий.

Впрочем, было два случая, когда бабушка ненадолго приободрялась и становилась прежней. Первый раз такое оживляющее воздействие оказал на нее визит дедушки Джека: он явился к нам просить денег. Произошло это под вечер, когда мы с бабушкой сидели на галерее, наслаждаясь прохладой сумерек. Покачиваясь в кресле, бабушка начала клевать носом; вскоре подбородок ее уткнулся в грудь. Еще мгновение, и она бы окончательно погрузилась в сон, но тут раздались шаги дедушки Джека. Бабушка резко вскинула голову и настороженно прищурилась.

– Любопытно, чего это он притащился? – вопросила она, глядя в темноту, откуда, подобно духу болот, появился дедушка Джек.

Его длинные сальные волосы рассыпались по плечам, желтоватое лицо поросло густой седоватой щетиной, а одежда была такой грязной, словно он не ходил по земле, а ползал. Болотная тина, покрывавшая его ботинки и лодыжки, казалось, присохла к ним намертво.

– Не подходи к нам близко! – вскричала бабушка. – Мы только что пообедали, а от тебя так воняет, что нас того и гляди вырвет!

– Что ты несешь, женщина, – пробормотал дедушка Джек, однако на галерею подниматься не стал.

Остановившись у лестницы, он снял шляпу, с полей которой свисали рыболовные крючки.

– Я пришел просить у вас милости! – возвестил дедушка Джек.

– Милости? – усмехнулась бабушка. – Для кого же?

– Для себя.

От такого ответа бабушка Кэтрин зашлась смехом, покачиваясь в кресле:

– Значит, ты пришел попросить прощения?

– Я пришел попросить денег.

– Что?

Бабушка от удивления прекратила раскачиваться.

– Мотор на моей лодке полетел к чертям, – пояснил дедушка Джек. – А этот проклятый скупердяй Чарли Макдермот не желает мне больше давать в кредит. Если у меня не будет моторки, я не смогу катать охотников по болотам и зарабатывать деньги. И устриц ловить тоже не смогу. Я знаю, у тебя есть кой-какие сбережения, и клянусь…

– Клянешься? – перебила бабушка. – Что толку в твоих клятвах, Джек Лэндри? И чем ты можешь поклясться, хотела бы я знать? Своей душой? Так ей давно уже уготовано теплое местечко – в аду.

Глаза у нее засверкали таким блеском, которого я не видела много дней подряд. Дедушка растерянно молчал.

– Как только заработаю, сразу тебе отдам, – буркнул он наконец.

– Расскажи это кому-нибудь другому, Джек Лэндри, – процедила бабушка. – Если я отдам тебе несколько последних пенни, что у нас остались, ты пулей помчишься за очередной бутылкой и напьешься до беспамятства. Кстати, у нас нет и нескольких пенни. Сам знаешь, летом нам приходится тяжело. Впрочем, тебе же наплевать.

– Я делаю все, что могу, – проворчал дедушка.

– Да, делаешь все, что можешь, чтобы залить себе глотку, – отрезала бабушка Кэтрин.

Я переводила взгляд с бабушки на дедушку. Вид у дедушки Джека был до невозможности потерянный и несчастный. Деньги, которые я получила за свои картины, были целы, и бабушка Кэтрин об этом знала. Я могла бы одолжить их дедушке, если бы была уверена, что он действительно потратит их на новый мотор. Но я боялась и заикнуться об этом.

– Неужели ты позволишь, чтобы я сдох от голода посреди болот и труп мой пошел на корм аллигаторам? – простонал дедушка.

Бабушка выпрямилась во весь рост, который был не столь уж велик – всего пять футов четыре дюйма. Но она так гордо вскинула голову, что казалось, в ней никак не меньше шести футов. Подняв руку, она наставила на дедушку указующий перст. Он испуганно попятился.

– Джек Лэндри, ты давно уже мертвец, пища стервятников, – провозгласила бабушка тоном епископа, обличающего еретика. – Возвращайся в свою могилу и оставь нас в покое.

– Да, а ты зато добрая христианка! – кричал дедушка, опасливо отступая все дальше. – Воплощение любви и милосердия. Знай, Кэтрин, ты ничуть не лучше меня! Ничуть не лучше!

С этими словами дедушка повернулся и припустил наутек. Когда его поглотила ночная тьма, бабушка еще пару минут стояла у перил, вперившись взглядом в сумрак, потом опустилась в кресло.

– Бабушка, я могла бы одолжить ему деньги, которые получила за картины, – осмелилась я подать голос.

В ответ она яростно затрясла головой:

– И думать об этом не смей, Руби! Эти деньги пригодятся тебе самой. К тому же он их все равно пропьет.

Это ж надо додуматься… – пробормотала она чуть погодя, обращаясь скорее к себе самой, чем ко мне. – Прийти сюда и потребовать денег… Да, у этого человека не осталось ни капли совести…

Бабушка долго вздыхала, покачиваясь в кресле. Наконец она задремала. Я смотрела на нее и думала: какие жестокие вещи проделывает с людьми жизнь! Два человека, которые некогда были полны любви, не выносили разлуки, целовались и шептали друг другу нежности, ныне, словно два дворовых кота в ночи, шипят и выпускают когти друг на друга.

Стычка с дедушкой Джеком привела бабушку в полное изнеможение. Она была настолько обессилена, что смогла добраться до кровати только с моей помощью. Когда она уснула, я еще долго сидела у ее постели. На щеках бабушки рдели багровые пятна, лоб был усеян бисеринками пота. Грудь поднималась и опускалась так тяжело, что я боялась, сердце ее не выдержит подобных усилий и разорвется.

В ту ночь я плохо спала, опасаясь, что утром не застану бабушку Кэтрин в живых. Но к счастью, сон подействовал на нее благотворно. Утром меня разбудил звук ее шагов. Она спешила в кухню, чтобы приготовить завтрак и приступить к новому трудовому дню за ткацким станком.

Пока что покупателей не было, но мы продолжали ткать одеяла и полотенца в расчете на новый туристический сезон. К тому же бабушка обменивала полотенца на пальмовые листья, из которых мы мастерили шляпы и веера. Иногда она варила побольше гумбо и меняла на дубовый луб, из которого мы плели корзинки. Порой нам нечего было предложить в обмен на материалы для наших поделок, и тогда бабушка залезала в свой таинственный сундук и извлекала какую-нибудь ценную вещь, некогда полученную от благодарного пациента в дар за избавление от болезни или злых духов.

В этот трудный период произошел еще один случай, благодаря которому бабушка воспрянула телом и духом. Как-то раз почтальон доставил нам красивый светло-голубой конверт с кружевными узорами по углам. На конверте значилось мое имя. Письмо при шло из Нового Орлеана, вместо обратного адреса стояли два слова: «Галерея Доминик».

– Бабушка, я получила письмо из новоорлеанской галереи! – закричала я, со всех ног припустив к дому.