Где валяются поцелуи - Ринат Валиуллин

— Я — как дождь без воды. Подожди, не выходи, я покормлю наших рыбок.

— Я без тебя как пальто, как рукав без руки. Съешь, наконец, что-нибудь и сама.

— Я без тебя — переход подземный безлюдный. Когда я одна, у меня нет аппетита. Кого я могу есть без тебя?

— Я без тебя, как внезапно уволенный отовсюду, даже из этой жизни. Я бы уволил и эту официантку…

— Я без тебя, как комната, лишенная окон. Официантки там симпатичные?

— Я без тебя, как шарик пинг-понга в этой же комнате. Симпатичные, но я им не нужен.

— Я без тебя, как сука, которой все можно, но не с кем. Неужели не догадываешься, каково мне без тебя. Одиночество обгладывает потихоньку, так что, обнимая после долгой разлуки, ты должен чувствовать, как я впиваюсь в тебя всеми костями моей голодной души.

— Я чувствую это всякий раз, как возвращаюсь домой. Я без тебя, как хищник без аппетита. Наконец-то кофе дымится у меня на столе.

— Я без тебя — день без номера, сущность без дня рождения. Кстати, твой уже скоро.

— Я, как дерево, весной обделенное, как пень, на который сели. Думаешь, я забыла? Впрочем, спасибо, что напомнил. Я даже не знаю, что себе подарить, но придумаю обязательно.

— У меня высушены губы поцелуями наших встреч, даже кофе не смог освежить.

— У меня будто небо отняли, кислородное голодание.

— У меня — солнце и землю. Официантка унесла тарелку с пирожным, которое я не успел доесть.

— Я иду и проваливаюсь в воспоминания. И на мне до сих пор твоих теплых объятий платье.

— Не снимай его, слышишь.

— Хорошо, снимешь сам. Я, лишенная без тебя этой буквы и смысла, не могу как следует выразить.

— Я тоже.

Я тоже знал, что женщина — существо как трепетное, так и капризное, что если этот разговор, наполненный такой любовью, преодолеет критическую точку, он может перейти совсем в другое русло. Женщине захочется тебя приватизировать и жить с тобой под одной кожей.

— Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, — подтвердила Лучана мои опасения.

— Я не могу тебе дать, чего сам не имею.

— Хочу к океану, валяться с тобой на песке под ладошками пальм и потягивать из стекла наслаждение.

— Лучана, загорать очень вредно.

— Хочу к тебе в мысли.

— Заблудишься.

— Хочу принадлежать только тебе.

— Вещи быстро стареют, — ответил я ей довольно дерзко, все время посматривая на стойку бара, в надежде увидеть Криса.

— Хочу быть собой.

— Это к зеркалу.

— Хочу тебя.

— Вот! Эту фразу я бы поставил первой. Я обескуражен.

— Я слишком много хочу?

— Крис прислал смс-ку, что он не ожидал, что мой роман ему понравился, но в нем проснулась чудовищная зависть к моему таланту и поэтому не может ничем помочь.

— Странно, но, по крайней мере, честно. Твоя книга и вправду срывает маски с людей. Может, ты действительно гений?

— Думаешь, за кофе уже могу не платить?

— Да, и пусть тебе возвратят пирожное. А люди не перестают меня удивлять. Расстроился?

— Ладно, что-нибудь другое проклюнется. Встретимся дома, вечером. Целую. Ты тоже меня поцелуй. Но сначала поешь.

* * *

— Но ведь и она трусиха, — оторвал Павел Фортуну от чтения. — Лучане было удобно в маске.

— Вот послушай, — открыла книгу Фортуна и нашла нужную строчку: — «Свобода — это и есть для меня та самая клетка, из которой я постоянно рвусь к тебе». Я сразу вспомнила про твою кукушку. Время постоянно рвется к нам. А мы говорим себе: погоди, еще не время.

— Да, интересно, никогда об этом не думал, а теперь придется. Приеду, поменяю часы, — отшутился Павел.

Он, конечно, не знал, да и не мог знать, что творилось в голове Фортуны, которой давно уже надоело питаться соломой своих засушенных мечт, свобод и желаний.

* * *

— Как я могу жить с ним так долго? — думала она, когда, ослепленная солнечным светом, переступала весеннюю лужу. — А главное — зачем? — Одна нога все-таки зацепила ее край, и вода оставила размывы на красной коже новеньких туфель. — Черт, пять лет коту под хвост, — пыталась она стряхнуть межсезонную грязь, но та будто впиталась и уже прижилась. — Пять лет: ни детей, ни дома, ни счастья, — достала она из сумочки салфетку, тщательно вытерла пятно и, оглядываясь по сторонам, размышляла: может, бросить? Но, заметив встречных прохожих, скомкала и сунула в карман пальто. — Как я его брошу, одиночество еще хуже.

* * *

— Почему ты не выходишь замуж? — спросил я Лучану, пытаясь поднять ей настроение. — У тебя же такой огромный выбор.

— Какой?

— Я.

— Если ты считаешь это предложением, то считай, что я не умею читать. Думаешь, легко быть любовницей? Нет, это тоже труд, причем кропотливый, ты не знаешь, где тебя погладят, а где ударят в самую незащищенную точку души, — сидела Лучана рядом со мной на скамейке в парке, которая всем своим искривленным видом пыталась подчеркнуть, что ей неприятен был наш разговор.

— Ну что изменится, если мы поженимся? — спросил я, жадно откупоривая шампанское.

— Изменится, вот увидишь.

— Ну что ты суетишься, как все женщины? — медленно я выпустил газ и, выкинув пробку в урну, разлил вино по стаканчикам.

— А что ты хотел? Женщины всегда были суетливы.

— Я не хотел, я до сих пор хочу, — поднял я свой пластмассовый кубок и протянул ей навстречу.

— Тогда предложи ей руку, она и успокоится, только будешь ли ты ее хотеть, как и прежде, — поднесла она свой стаканчик к моему, и мы выпили.

Вино было душистым, разговор душным, как и погода. Как бы пузырьки газа ни дразнили гортань, ругаться не хотелось. Рядом на соседней скамейке бомж пытался помыть себе задницу из какой-то жестяной банки. Мы с Лучаной молча переглянулись и сразу же поняли друг друга. Я закупорил вино, засунул его в сумку:

— Что-то не возбуждают голые мужики, — сказал я ей, улыбаясь.

— Меня только один, но это не он, пойдем лучше в другое место, — встала Лучана, и мы двинулись на выход, на улицу.

— Я знаю, что все дело в свадьбе, ведь каждая девушка, какой бы она ни была современной, мечтает о снеге подвенечного платья и вальсе свадебного путешествия, — погрузились мы в полумрак небольшого кафе.