Конец - Давид Монтеагудо

— Это Полярная звезда. Если провести воображаемую прямую линию от двух звезд стенки «ковша»…

— Интересно, а кто-нибудь заметил хоть один самолет?

— Ты о чем?

— О чем? Видел ли кто-нибудь в небе огни хоть одного самолета? Они вечно летают туда-сюда… Мы здесь уже довольно долго лежим и…

— Если честно, я не обращала на это внимания.

— И я тоже.

— Не исключено, что они просто здесь не летают… Не знаю, где пролегает маршрут.

— Самолеты — они летают повсюду. Это вам не метро!

— Нет, ну все-таки не совсем чтобы повсюду.

— Может, какой и пролетел, когда мы не смотрели на небо, когда разговаривали, прежде чем улечься.

— А вы знаете, что спутники, искусственные спутники, — их тоже бывает видно. Я сам как-то раз наблюдал.

— Невооруженным глазом?

— Да, он как звездочка, но только движется все время с одинаковой скоростью и все время по прямой. И в полной тишине.

— Вот оно! Шум! Мы ведь не слышали шума… от двигателя.

— Нет, ты все-таки решил нас доконать…

— Тихо! Слушайте!

— Ну что еще теперь?

Какой-то звук зарождается в самой середине группы, он нарастает — сначала это жалобный горловой стон, потом стон превращается в настоящий вой, долгий, с меняющимися модуляциями, похожий на волчий. Кто-то из присутствующих вскочил, кто-то сразу понял, что это Уго решил позабавить друзей одной из своих штучек. Одни с удовольствием приняли его выдумку, другие — женщины — накинулись на него с упреками, но тут он внезапно замолкает в изумлении. Его вой разбудил лай множества собак, и лай этот доносится сейчас со всех сторон, с разного расстояния, и каждый отличается от прочих, один вызывает другой, иногда лай сменяется воем, похожим на вой Уго, иногда раздается пугающе близко. Нестройный собачий хор доходит до своей кульминационной точки — точки максимального накала, а потом начинает постепенно угасать, когда лишь изредка раздается какое-нибудь отдельное тявканье, трусливое, приглушенное дистанцией.

— Они повсюду!

— Мы окружены!

— Они наверняка живут в тех домах, в поселке!

— Но ведь мы вроде решили, что в поселке никого больше нет!

— Есть — зомби. И потом, собакам-то это никак не вредит.

— Что не вредит?

— Излучение.

— Ладно, давайте-давайте, развлекайтесь своими шуточками, войте себе на здоровье… дразните зверей. Вот сбегутся сюда все эти собаки…

— Ну и что? Будет у нас отличная компания. И защита заодно.

— Иногда в лесах бездомные собаки сбиваются в стаи. Они дичают и нападают на людей.

— Не забывайте, что здесь водятся еще и кабаны. Это мы знаем наверняка — кое-кто видел сегодня одного собственными глазами… И эти кое-кто — люди серьезные и вряд ли склонны к…

Ибаньес не успевает закончить фразу. Уго начал подражать уже другому животному. Ясно, что он вознамерился изобразить кабана, хотя повторяющиеся и довольно тоскливые похрюкивания скорее заставляют вспомнить сцену из сельской жизни — подготовку к закалыванию свиньи. И тем не менее некоторые над шуткой смеются, однако самые впечатлительные, наоборот, дружно негодуют:

— Ну хватит тебе, довольно! Идиотизм какой-то! Мы ведь сидим одни в горах, посреди леса. Неужели вы не понимаете. Эти кабаны, черт бы вас побрал, и на самом деле очень опасны!

— Кабанов бояться нечего. Они нападают, только если оказываются в западне, если чувствуют прямую опасность. Кроме того… они вегетарианцы.

— Да, а еще они буддисты и увлекаются макробиотикой.

— Что? Разве они не вегетарианцы?

— Про животных не говорят, что они вегетарианцы, это особая культура, жизненная позиция. Про животных надо говорить — травоядные.

На миг воцаряется тишина — какая-то выжидательная тишина. Сперва кажется, что Рафа не удостоит издевку ответом, но он все-таки не выдерживает:

— Ладно. Можете не беспокоиться. Больше я рта не раскрою до самого утра… Кроме того, мы с Марибель сейчас же отправляемся спать.

— Рафа…

— Сейчас же!

Рафа и Марибель встают и начинают собирать свои вещи. Опять возникает тягостное молчание.

— Возьмите с собой зажигалку… а когда устроитесь, положите ее на первую кровать — ту, что в углу, рядом с дверью.

Кто-то начинает перешептываться, пока Рафа и Марибель идут к приюту. Затем, уже после того как они скрылись за дверью, раздается голос Ампаро, вкрадчивый, негромкий, но отчетливо слышный:

— А ты мог бы и промолчать…

— Ну я виноват, правда виноват… Но мне показалось смешным… только представьте себе, кабаны сидят в макробиотическом ресторане, заказывают соевые гамбургеры…

— Да замолчи ты!

Больше Уго ничего не говорит, и на площади опять воцаряется молчание. Затем снова звучит голос Ампаро:

— Я, пожалуй, тоже отправлюсь спать. Надоело мне все это, и нет никакого желания дожидаться здесь восхода солнца.

— А мы пока еще останемся, но, возможно… скоро тоже к вам присоединимся.

— Спокойной ночи.

Остальные хором желают ей спокойной ночи, и она удаляется. Все долго молчат. Уже давно затих шум ее шагов, и только тогда кто-то решается заговорить:

— Как странно. А свежее не становится.

— Посвежеет. Перед самым рассветом всегда бывает прохладнее всего.

— Думаю, ждать осталось уже совсем недолго.

— Часы! Мы ведь даже не посмотрели на часы!

— Посмотрели! Вот Рафа, например, посмотрел на свои — и ничего… Мы даже не знаем, который точно час… не знаем, когда они остановились. У Рафы часы дигитальные, и они вообще ничего не показывали.