Чудские копи - Сергей Алексеев

– Что, господин Абатуров, не бьется стекло? – без всякой прелюдии спросил он.

– Глеб Николаевич, это невероятно, но факт! – приглушенно выпалил бывший начальник УВД. – Во всех окнах уже пробовали! Какие-то странные стеклопакеты!

– А со двора? Там рамы старые, ткни – развалятся!

– И со двора пробовали! Подшумели, с верхних этажей люди выглядывают...

– Рвите рамы машиной, ломайте двери! Сами-то проявляйте хоть какую-нибудь инициативу!

– Если разрешаете – вырвем, – пообещал тот.

– Погоди, а старик там что делает? Хранитель?

– Ничего, все ходит, с молотком... Нет, Глеб Николаевич, это просто уму непостижимо! Крыша едет!..

Он не дослушал детский лепет умудренного и возбужденного полковника. Еще раз умылся снегом и вернулся к костру.

– Пой, – приказал барду.

Тот даже не шевельнулся, глядя в огонь. Балащук отнял гитару у писателя, положил на колени Алану и приобнял за плечи:

– Извини, брат, не обижайся. Настроение у меня сегодня... А тут еще с матушкой...

Упоминание о матушке словно пробудило его.

– Что с ней? – спросил тревожно.

– Да все нормально. Тоскует старушка...

– К ней никто не приходил?

Видно, барду опять были некие вещающие, пророческие голоса, однако в присутствии Шутова обсуждать это было нельзя.

– Верона приехала, – уклонился Глеб. – Ты пой.

Он пригасил обиду и все равно заявил с мальчишеским упорством:

– Буду петь то, что хочу. И не мешайте мне.

Он и прежде проявлял подобную ершистость, но не в такой степени и не так явно. Должно быть, стал забывать, благодаря кому стал победителем российского конкурса...

Ветер усиливался, слабо мерцающая вершина Мустага закрылась плотной тучей, и снизу, от Шерегеша, словно дым, всклубилась тьма: во всем поселке почемуто погас свет, и от этого фонари на Зеленой, окна ресторана и служебных помещений разгорелись еще ярче.

Сердце на замок, на ветер мечты, на порох мосты!

Все, что я берег, исправит огонь, стирая следы.

Если примет Бог слова о любви у последней черты,

Склонит мир у ног, затем, что таких редеют ряды.

Полшага назад, два шага вперед,

Ведь кто-то сказал: «И это пройдет».

Он только сейчас вслушался в слова и уловил смысл, однако отвлек новый звонок, на сей раз управляющего горнолыжным хозяйством Воронца, сидевшего внизу вместе с охранником.

Бард предупредительно умолк и накрыл струны рукой.

– Глеб Николаевич, не волнуйтесь, все в порядке, – предупредил Воронец. – У нас тут свет вырубило, извините, канатка сейчас не работает. Но обещают через час исправить.

– А что там случилось? – недовольно поинтересовался Балащук.

– Шаровая молния. Фидер на подстанции выбило. Если что, запустим дизель...

– Гроза идет? – Он попытался рассмотреть в небе звезды, однако свет фонарей и костер слепили.

– Нет, Глеб Николаевич, прогноз на ночь хороший! – бодрился управляющий. – Без осадков, температура плюс семнадцать...

– Откуда же шаровая молния, Воронец?

– Здесь это бывает. Железные горы кругом...

Балащук сунул телефон в карман и сел к огню. Писатель уже спал, уронив голову на грудь, отчего мясистое лицо побагровело еще сильне, а тяжелая челюсть отвисла, рот открылся и посинели губы – мертвец, но налитый до краев, черненый серебряный стаканчик держал крепко и ровно, как по уровню...

Бард вдруг запел надрывным, незнакомым голосом.

И снова с нуля да по лестнице дней

Опаснее яда, темнее теней.

Мне рваться наверх в безликий парад,

Расталкивать всех и бить наугад.

И, зная, что есть за тучами свет,

Совсем не жалеть потерянных лет,

Не дергать стоп-кран, не чувствовать боль,

Не падать от ран, не прятать любовь!

Не прятать любовь!

Из последних сил над пропастью лет лететь и лететь.

Все, что я любил, того больше нет, и хватит жалеть.

Я глаза открыл, и сердце во мне забьется вот-вот,

Я уже ступил полшага назад, две жизни вперед.

Балащук не уловил момента, когда свет погас и на горе, поскольку смотрел в огонь и отвлекся, но когда поднял голову, то ничего, кроме непроглядной тьмы окрест костра, не обнаружил. Словно все: гостиничный поселок внизу, канатные дороги, гаражи с кабинами, рестораны, кафе и прочие постройки, – короче, вся могучая и гордая инфраструктура горнолыжных трасс никогда не существовала, впрочем, как и такая мелочь, как фонари охранного освещения, подсветка стартовых площадок и совсем уж пустяковые декоративные светильники. И остался один костер, как бы если он очутился здесь лет сто назад, когда Зеленая была местом отдаленным и диковатым...

Из тьмы высунулся официант и упредил вопрос:

– Это у нас бывает... Сказали, шаровая молния. Сейчас я свою станцию запущу, – и растворился в непроглядной бездне.

Тьма смирила и барда – гитара замолкла, песня осталась недопетой...

Глеб позвонил управляющему вниз и велел немедля запустить резервный источник питания, но услышал в ответ нечто невразумительное:

– Дизель работает... Энергия, напряжение... Ищем электрика и обрыв... Что-то сгорело или отсырело...

– А мозги у вас не отсырели? – взревел и осекся Балащук. – Вы что там, надрались?!

– Я на пульте управления стою! – клятвенно сказал Воронец. – Исправим!..

Шутов проснулся, закрыл рот и позрел совершенно трезвым взглядом. Увидел стаканчик в твердой, несгибаемой руке, замахнул его в один глоток и вальяжно отшвырнул в траву.

– Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Второй официант знал свое дело, бережно поднял и поставил на невидимый поднос. В неформальной обстановке писатель переходил на «ты», чем подчеркивал свою значимость, мол, на отдыхе, как в бане, все равны, но тут вдруг зауважал.

– Глеб Николаевич, давно хочу вас попросить... Познакомьте меня со своей сестрой? Представьте, что ли? Я ее дважды только видел, да и то издалека.

Глеб был уверен, что Шутову все известно и об отношениях Вероники с Казанцевым, и о нынешнем ее положении. Тема была болезненная для Балащука.

– Зачем тебе? – спросил угрюмо.

– Вы, конечно, простите, Глеб Николаевич... Но Вероника мне нравится.

Относиться серьезно к столь внезапному заявлению писателя было невозможно.

– Этому наливать газировку! – приказал он официанту.