Американская пустыня - Персиваль Эверетт

Перри не нашел в себе сил поговорить с тетей. Пережитые треволнения сказывались на мальчике – ручонки у него дрожали.

Тот же вопрос Бенуа переадресовала Эмили.

– Я ничего не видела, – отозвалась Эмили. – Я просто услышала крики – и папа исчез.

Бенуа, кивнув, забарабанила пальцами по клавиатуре.

– Имя: Теодор Стрит, – проговорила она, вводя информацию. – Рост?

– Чуть меньше шести футов, – ответила Глория. – Да вы же видели моего мужа по телевизору.

– Какие-либо особые приметы?

Глория начинала терять терпение; нога ее раздраженно постукивала по полу.

– У него шрам вокруг всей шеи. Сплошной шов, так сказать.

Бенуа набила и это.

– На днях ему, знаете ли, начисто отрезало голову, но с тех пор ее прикрепили на место.

Бенуа набила и это.

– Наблюдается ярко выраженное и характерное отсутствие физиологических функций и каких-либо звуков, с ними связанных. – Глория покачала головой. – Да ко всем чертям, вы отлично знаете, о ком идет речь! – Глория мысленно пожурила себя за выбор словечка «черти»: кто знает, не к ним ли ненадолго заглянул Тед и не там ли гостит посейчас. Она и дети уж точно живут в некоем подобии ада.

Бенуа продолжала печатать.

– Что вы печатаете?

Бенуа продолжала печатать.

Глория встала и вместе с детьми направилась к двери.

– Мы еще не закончили, – воззвала Бенуа.

– Мы – закончили, – отрезала Глория.

Выходя из участка вслед за матерью, Перри заметил, что молодой полицейский улыбается ему, и улыбнулся в ответ. Скользнул взглядом по револьверу у него на поясе, залюбовался блестящим иссиня-черным металлом – такой весь из себя чистенький, отполированный, аккуратненький! – и задумался, в своем нежном возрасте еще и переломов не знавший, а каково это – умереть.

Сны Теда ни на что другое и не претендовали – сны себе и сны, при том, что пересказать их в реалистическом ключе было делом не из простых. Глория и дети, отец Теда и Барби Бекер, все – в красном, рассевшись на деревянных скамейках седьмого ряда из двадцати – на самых дешевых зрительских местах, – глядели, как Тед играет в волейбол на пляже внизу. В одной команде с Тедом оказался президент Соединенных Штатов, одетый в красно-бело-синие трусы «Спидо». Они стояли вдвоем по одну сторону высоко натянутой сетки, напротив Большого Папы и человека по имени Верной Хауэлл. Пузо Большого Папы колыхалось над красными трусами, а мясистые ножищи тряслись как желе; он изо всех сил пытался добежать и ударить по мячу, но тщетно – и всякий раз Хауэлл обрушивал на него поток визгливых упреков.

– Да поднажми же, мистер Жирный Зад, а ну, поднажми! – кричал Хауэлл. Хауэлл был – сама усредненность; тошнотворно заурядный и незабываемый уже тем, что был абсолютно забываем.

– Иди на х… мистер Отставалло! – парировал Большой Папа.

– Не смей меня так называть! – гаркнул Хауэлл.

– Отставалло! – повторил Большой Папа.

– Да ты просто завидуешь, – проговорил Хауэлл, проводя большим пальцем по внутренней кромке трусов.

– Чему тут завидовать-то? – усмехнулся Большой Папа.

– Тому, что я – избранный, – сказал Хауэлл. – Тому, что я увел с собою пятьдесят. Тому, что я – мученик. Тому, что я – Иисус Христос.

– Иисус Христос – это я, – возразил Большой Папа, всей своей жирной тушей подступая вплотную к Хауэллу и глядя прямо в его неприятно заурядное лицо.

– Да ладно вам, играть давайте! – крикнул президент. – Наша подача.

– Оставь нас в покое, ты! – рявкнул Большой Папа.

– Ага, отвали! – поддержал его Хауэлл. – Отзови своих псов! Отзови своих псов! Отзови своих псов! – нараспев затянул он.

Президент подал, мяч взвился высоко в воздух. Он летел все выше и выше – и наконец превратился в крохотное пятнышко на фоне неба. Тед оглянулся на семью: те следили за траекторией мяча. Все выше и выше. А затем пятнышко замерло, зависло в пространстве – зависло надолго, прежде чем мяч начал падать.

– Это фокус такой, – сообщил Хауэлл и извлек из трусов пистолет. – Дай-ка я застрелю тебя, – предложил он Большому Папе. – Это наш единственный выход.

– Сперва застрелись сам, – посоветовал Большой Папа.

Тед не сводил глаз со зрительских рядов: Глория схватила детей и крепко прижала их к себе; те уткнулись носами ей в грудь. Отец Теда неотрывно следил за приближающимся мячом. Барби Бекер строчила что-то в блокноте.

– Мяч летит, – сообщил президент и поддернул обтягивающие плавки. – Летит. Приготовились.

Хауэлл приставил пистолет к виску и нажал на курок. Голова треснула, словно картонка из-под яиц, кровь хлынула на песок и на обширную грудь Большого Папы, мозг скорее вытек, нежели вылетел из черепной коробки, и, похоже, только в силу этого Хауэлл потерял равновесие и опрокинулся на песок лицом вверх.

– Он мертв, – сообщил Большой Папа так, словно ничего подобного не ждал. И, глядя сквозь сетку на противоположную сторону поля, пояснил: – Это вы его убили.

Отец Теда подал голос – и волейбольный мяч с сокрушительным, сотрясшим землю стуком приземлился точнехонько за пределами поля.

– Папа! Осторожно! – закричал Перри.

Тед обернулся: Большой Папа вырвал пистолет из мертвой руки Хауэлла и теперь целился в него сквозь сетку. Президент бросился в укрытие. Тед глядел на пистолет – и не испытывал страха. Большой Папа дал залп, и хотя грохот выстрела потревожил слух Теда, равно как и вопли его близких, сама пуля ничем ему не повредила. Просто пролетела сквозь него, а он остался стоять как ни в чем не бывало. Никаких тебе зримых последствий. Тед был жив, еще как жив. Он рухнул на колени и зарыдал.

Когда Тед проснулся, снаружи еще не рассвело. Где-то закукарекал петух. Петушиный крик Теду не понравился. Воспоминание о ночном кошмаре не слишком-то его тревожило, если тревожило вообще, но, думая о нем как о сне, Тед вспомнил одного приятеля по аспирантуре. Выпендрежник был тот еще, обожал цитировать занудную притчу Чжуан-цзы о человеке, которому снилось, что он бабочка, которой снится, что она – человек.

– Вот вам, пожалуйста, дилемма Чжуан-чжоу, – говаривал Альфред, попыхивая трубкой. – Вопрос касается нас всех. Нам снятся сны – или это мы кому-то снимся?

Все это Тед уже слышал прежде, и не раз, но по-прежнему не находил в себе моральных сил сказать Альфреду, чтоб тот заткнулся. Кроме того, он был занят: размышлял, так ли ему, в конце концов, надо жениться на Глории.

– А вдруг сейчас ты спишь и видишь сон, – рассуждал Альфред. – Только вообрази себе. Что, если я – персонаж твоего сна?

– Альфред, честное слово, мои сны получше будут, – парировал Тед. Это был один из тех немногих мгновенных ответов, которыми Тед искренне гордился. В большинстве случаев остроумные реплики приходили ему в голову с изрядным опозданием, оставляя его терзаться мыслью: «Ах, ну почему ж я этого вовремя-то не сказал?». Тедова жизнь была просто-таки нашпигована такими запоздалыми откликами, и это его глубоко удручало. Однако в последнее время, единственный живой покойник на много миль вокруг, он то и дело изрекал фразы, что в прошлом счел бы просто блестящими.